Клиенты всегда задают мне один и тот же вопрос, когда я ухожу

Лучше бы я не стоял на этой гравийной дорожке, глядя на дом, обшитый голубыми панелями, но, когда заказывают наши услуги, дело закрывать нам, тем, кто колесит по дорогам в любое время дня и ночи. Пока я смотрел на входную дверь, тёмную, в глубоких пятнах, ведущую с широкого крыльца с деревянными качелями, я чувствовал, как подступает боль. Я полез в бардачок и достал единственное, что могло её притупить.

Таблетки, а на этот раз ещё и фляжку с текилой. Бурбон и виски мне приелись, пора было разнообразить. Я открутил крышку пузырька. Трёх хватит, подумал я, вытряхивая таблетки на ладонь. Кто я такой, чтобы спорить с судьбой, если выпало четыре? Немного лишней бодрости, прежде чем натянуть лицо продавца.

Я ещё обнаружил, что если их разжевать, чувствуя, как этот мерзкий меловой привкус расползается по дёснам и зубам, они действуют быстрее. А может, я просто себя в этом убеждал, надеясь настроиться так, чтобы заглушить ломоту.

Я открутил крышку фляжки, почувствовал запах текилы и сделал долгий глоток, запивая разжёванные таблетки.

— Вот это дело, — сказал я сам себе.

Когда я вышел из машины, ветер слегка шевельнул мне волосы. Они тоже знали, что я здесь. Я сунул фляжку в карман пиджака, обошёл машину и открыл багажник. Там лежал до боли невзрачный портфель, а рядом несколько пустых бутылок из-под текилы, которые напомнили мне, что машину вообще-то пора бы почистить. Я взял портфель за ручку, вытащил его и захлопнул багажник, а потом медленно поплёлся к короткой лестнице, тихо хрустя гравием при каждом шаге.

Тёмная деревянная дверь с тремя окошками наверху со скрипом открылась, и вышла женщина лет тридцати пяти. Под глазами у неё залегли тёмные круги, отвлекавшие от миндалевидных глаз красивого орехового оттенка.

— Вы мистер Релински, да?

— Он самый, — ответил я. — Вы заказали кое-какие наши услуги. Вас, случайно, кто-то порекомендовал?

— Нет, я нашла вас в интернете.

Рекомендаций в последнее время становилось всё меньше; вместо этого люди натыкались на наш сайт на каком-нибудь форуме, где просят совета. Перейдя по ссылке, они заполняли небольшую анкету, коротко говорили по телефону с одним из наших представителей, а потом кого-то вроде меня отправляли закрыть сделку.

Она так и стояла в дверях, разглядывая мой унылый синий костюм и мятый галстук. Скажем так, на идею произвести впечатление одеждой я давно махнул рукой.

— Можно войти? — спросил я наконец.

Она кивнула, оставила дверь приоткрытой и ушла внутрь. Я потянулся за ещё одним глотком, готовясь закрыть сделку, и пошёл за ней.

Стены небесно-голубого цвета были увешаны фотографиями этой женщины и какого-то мужчины в самых разных местах: на пляжах, в ресторанах, даже одна, где они целуются на фоне Эйфелевой башни. Для такого циника, как я, это было почти слишком банально, но, судя по тяжести в её глазах, те времена давно прошли.

— Я в гостиной, мистер Релински, — позвала она из дверного проёма в конце коридора. Я прошёл по светлому деревянному полу и вошёл в комнату, где она сидела на кремовом диване перед стеклянным столиком с кружкой горячего кофе, над краем которой клубился пар.

— Как вы, возможно, прочли на нашем сайте, ни я, ни моя компания не несём ответственности за любые оказанные сегодня услуги, — сказал я, ставя портфель на стол. — Моя компания предлагает множество услуг: например, направления к юристам, консультации психолога и даже подставные фирмы, чтобы спрятать ваши деньги, если возникнет такая необходимость.

Она сделала долгий глоток кофе, ногти, обгрызенные до мяса, стукнули по керамике, а потом поставила кружку обратно на стол со звяканьем.

— Эти услуги меня не интересуют. Меня интересует одна конкретная.

— Понимаю.

Я открыл портфель. Всегда одно и то же. Меня никогда не вызывали, если человеку нужны были другие наши услуги. По правде говоря, я даже не знал, как эти другие услуги работают, потому что их никто никогда не выбирал. Им нужно было чёртово зеркало.

— Так как это работает? — спросила она, пока я доставал старый мешочек со швами, расползающимися от возраста и от того, как долго он у меня. Слишком долго, говорил я себе каждую неделю. Я вытащил зеркало за латунную ручку, покрытую мелкой резьбой: словами из мест, где я никогда не бывал, и на языках, значения которых я на самом деле не знал.

Я посмотрел в маленькое ручное зеркальце и поймал своё отражение: усталое лицо с красными, одутловатыми от пьянства щеками и глазами, остекленевшими от слишком большого количества обезболивающих.

Я протянул ей зеркало, и она взялась за ручку.

— Просто посмотрите в него немного, подумайте, чего вы хотите, но я ещё хочу сказать, чтобы вы очень хорошо подумали, прежде чем…

— Какого чёрта? Больно же! — закричала она на меня, и зеркало упало на стеклянный стол. Но оно не разбилось, не треснуло и, кажется, вообще не пострадало от падения.

Было уже поздно. Маленькие гвозди, спрятанные в ручке, проткнули ей кожу. Кровь медленно поползла по стеклу зеркала, собираясь лужицей в центре.

— Что происходит? — спросила она, и в голосе у неё уже прорезалась паника. Кровь из ранок от гвоздей всё сочилась и собиралась на зеркале. Я достал сигарету и закурил, не спросив разрешения. Она не заметила: наверное, мысли у неё неслись по кругу, пытаясь найти разумное объяснение происходящему.

Я глубоко затянулся, дожидаясь следующей части. Зеркало потемнело, будто смотрело уже не в потолок комнаты, а куда-то ещё, и кровь медленно начала уходить, а она могла лишь смотреть.

— Оно захочет вас увидеть, — сказал я, с лёгким скрежетом пододвигая к ней зеркало. Она посмотрела на меня, и я знал, что она видит: глаза, уже потускневшие от тихого отчаяния, того, что бывает, когда слишком часто видишь такое.

— Что значит «оно», мистер Релински? — спросила она, берясь за латунную ручку зеркала. Я подошёл к дивану, сел рядом, взял её за руку и повернул так, чтобы она смотрела прямо в зеркало.

По ту сторону была тёмная комната, тускло освещённая, почти как яма.

— Оно будет здесь с минуты на минуту, — сказал я, чувствуя, как дрожат у меня под ладонью её руки.

Она закричала, когда увидела, как на неё смотрят его запавшие широко раскрытые глаза с бездонно-чёрными зрачками, а морщинистое, покрытое пятнами лицо расползается в кривозубой ухмылке, от которой застыла бы кровь у любого, кто никогда такого не видел.

Не успела она опомниться, как оно исчезло. Яма, где оно обитало, медленно растаяла и превратилась во что-то другое, а она оторвала взгляд от зеркала и швырнула его обратно на стеклянный стол. И снова на нём не появилось ни трещинки, ни царапины.

— Объясните мне, что, чёрт возьми, происходит! — крикнула она, вставая и скрещивая руки, всё ещё пытаясь понять, что только что видела.

— Вы сами заказали эту услугу, — ответил я. — Представитель должен был…

— Человек по телефону сказал только, что, раз начавшись, это уже не отменить!

Я затушил сигарету о стол, посмотрел на зеркало, на тусклое свечение там, где была яма, и снова перевёл взгляд на неё.

— И он не ошибся, — пробормотал я.

— Тогда объясните, что это за хрень! — закричала она, ещё крепче скрестив руки, и в голосе у неё было уже больше страха, чем злости.

— Я не знаю, что это, но я ношу это зеркало с собой уже очень давно.

— Откуда оно у вас?

— Очень давно ко мне пришёл человек и предложил работу, — ответил я. — Я тогда был в отчаянии. Да, по правде, тогда все были в отчаянии. Просто я оказался тем невезучим сукиным сыном, который согласился.

— И вы просто взяли эту чёртову штуку?

— Ага, оно у меня с тысяча девятьсот тридца… — попытался ответить я, но тут рёбра пронзила резкая боль, будто меня снова и снова пинали тяжёлым рабочим ботинком. Оно слушало. Ему не нравилось, когда при клиентах выбалтывают подробности.

Я зашёлся кашлем, из носа потекла кровь. Это наказание я знал и раньше, каждый раз, когда выпивка слишком развязывала мне язык.

А потом я услышал со стола мужской голос, и она резко повернула туда голову. Она схватила зеркало, а я поднялся с дивана, держась за бок, и тяжело подошёл посмотреть: на нас смотрел мужчина с фотографий.

— Дебра, это ты? — закричал он.

Она закричала в зеркало:

— Да, Стивен, это я!

— Вы не можете с ним говорить, — сказал я. — Вы можете только смотреть на то, что сейчас случится.

— Тогда почему он назвал меня по имени?

Я потянулся за фляжкой. Сейчас начнётся самое страшное.

— Потому что эта тварь выглядит в точности как вы.

— То есть оно убьёт его, приняв мой вид? — вскрикнула она.

Я кивнул, открутил фляжку и сделал долгий глоток.

— Так это работает. Обиженная половинка видит всю эту мерзость, не делая её своими руками.

Она застыла с зеркалом в руках, вся дрожа, и смотрела, как тварь подходит к мужчине.

— Дебра, что ты делаешь? — спросил он.

Тварь обхватила руками его лицо. Руками со знакомым цветом кожи, таким же, как у женщины рядом со мной. Даже ногти были такие же, обгрызенные до мяса, и такое же обручальное кольцо.

— Прекратите! Остановите это немедленно, — завыла она. — Я этого не хочу, я просто думала, что он мне изменяет!

— Я не могу это остановить, — ответил я, пока большие пальцы вдавливались ему в глаза и из глазниц брызгала кровь.

— Дебра, пожалуйста, не надо. Я люблю тебя, — умолял он. Но то, что вдавливало большие пальцы ему в череп, не знало, что такое любовь. Вскоре мужчина уже не мог выговорить ни слова, только кричал и стонал от боли, а потом наконец затих.

Зеркало упало на пол, потемнело до глубокой черноты, а потом снова показало потолок комнаты.

— И что теперь? — спросила она без всякого выражения.

— Однажды вы посмотрите в зеркало, в любое зеркало, и снова его увидите, — ответил я, подобрал зеркало с пола и вернулся к столу, чтобы убрать его в старый истрёпанный мешочек.

— И что оно сделает?

— Понятия не имею, меня при этом никогда не бывает, — сказал я. — Может, просто оставит труп. А может, утащит вас с собой.

Она смотрела, как я медленно, тяжело подхожу к портфелю, кладу внутрь зеркало и защёлкиваю замки.

— Мистер Релински, можно спросить ещё одно, прежде чем вы уйдёте?

— Я не могу вам помочь, — ответил я.

Когда я выпрямился, у меня заныли суставы. О чём не говорят, когда живёшь так долго, так это о том, что да, снаружи я, может, выгляжу на тридцать восемь, но кости и внутренности у меня ощущаются в точности как у человека, родившегося в 1894-м.

— Что мне теперь делать? — всхлипнула она, когда я поднял портфель.

Я ничего не сказал. Я просто ушёл по тому же небесно-голубому коридору, мимо всех фотографий этой пары, и вышел за дверь. Пока я дошёл до машины, по ногам начала подниматься привычная ежедневная острая боль, я распахнул дверцу и чуть не рухнул внутрь. Я открыл бардачок, достал пузырёк с обезболивающим и высыпал ещё таблеток в рот. На этот раз я даже не стал считать. Просто разжевал.

Как я мог честно ответить на такой вопрос? Мне задавали его сотни раз с тех пор, как это проклятое зеркало появилось в моей жизни, и ответ никогда не менялся. Живёшь с этим. Все они жили с тем же ноющим чувством, что и я.

С сожалением.