Несколько месяцев назад я снова переехала к маме. Она неудачно упала на лестнице в подвал, и ей нужен был кто-то, кто помог бы, пока она поправляется. Я как раз оформила свой второй развод, и мне нужно было где-то жить. Папы нет уже десять лет, братьев и сестёр у меня, можно сказать, нет, так что я была её единственным вариантом. А с опустевшим банковским счётом и квартирой, переписанной на бывшего, она была и моим. Мама напомнила мне об этом несколько раз в ходе последовавших переговоров, приторно-сладким и истончившимся с возрастом голосом. Так что я нехотя согласилась вернуться домой.
Поначалу я не замечала ничего плохого. Да, рука у неё была сломана и всё ещё в гипсе, и двигалась она медленнее, чем в мой последний приезд два года назад. Из-за падения или из-за подступающей старости — не знаю. Но передвигалась она всё ещё неплохо. Возилась, прибиралась и бродила по дому, хотя лестницы избегала. Допоздна смотрела повторы «Своей игры» и делала себе миски макарон с сыром. Однажды я видела, как она щипцами для салата стаскивает пачку чипсов с холодильника. Здоровой рукой, конечно. Я смотрела и гадала, нужна ли я ей дома вообще. Каждый признак самостоятельности был засечкой в моей голове, доказательством её здоровья и способности жить одной. Я жадно их копила и позволяла им себя успокаивать. Это ненадолго, думала я.
Но через несколько недель после моего переезда всё изменилось.
В тот вечер я приготовила на ужин спагетти — обычно она их обожает. Но теперь я смотрела, как она выковыривает кусочки помидоров и отодвигает макароны, время от времени отправляя в рот кусочек фарша. К салату она не притронулась.
— Что-то не так? — спросила я как бы между делом, гадая, не перекусывала ли она опять весь день.
— С чем? Нет, конечно, — сказала она и тут же подцепила большую вилку макарон. Она проглотила их и одобрительно промычала.
Следующие несколько дней она делала то же самое. Ковырялась в еде, пока я не спрашивала, а потом ела с аппетитом, чтобы убедить меня, что всё в порядке. Я начала подумывать, не заказывает ли она еду, пока меня нет, или, опять же, не ест ли слишком много всякой ерунды. Но я ни разу не нашла в мусоре ничего подозрительного, а пачка её любимых чипсов так и оставалась полупустой.
Она стала меньше говорить. Постепенно я поняла, что она уже несколько дней не жаловалась на соседей и почти перестала отвечать мне полными предложениями. Тогда я начала подозревать, что она на меня за что-то злится. Но за что? Она не из тех, кто злится молча; у моей мамы всегда был вспыльчивый характер, и она всегда с радостью делала его чужой проблемой. Я уже пару недель не делала ничего, что её явно бесило, — и это, если подумать, тоже было странно.
Потом она перестала выходить из дома. Само по себе это не было так уж странно: она всегда была домоседкой. Но обычно мне удавалось время от времени уговорить её съездить со мной в магазин. «Слишком жарко», — заявляла она и отмахивалась от меня. На улице я застала её только ночью: она стояла, запрокинув голову к звёздам, с закрытыми глазами.
По-настоящему я забеспокоилась, когда заметила, что она выросла на пару сантиметров. Она прошла мимо меня в коридоре по дороге в ванную, покосившись на меня и обойдя по широкой дуге. Я постояла немного в темноте, пока дверь ванной за ней закрывалась, пытаясь понять, что меня так встревожило. Внутри у меня что-то странно перевернулось, когда я поняла, в чём дело: её глаза были на уровне моих. А ведь она уже много лет была ниже меня.
Сначала я правда подумала, что дело во мне. Может, я начала уменьшаться на старости лет? В смысле, я не так уж стара. Но это казалось более разумным, чем что-либо другое.
Я встала спиной вплотную к стене в своей спальне и провела карандашом лёгкую черту над макушкой. Потом повернулась и измерила. Метр семьдесят, ровно столько, сколько было с шестнадцати лет.
Той ночью я проверяла и перепроверяла свой рост ещё много раз. Он не менялся.
— Мам, можешь встать к стене? Хочу тебя измерить, — объяснила я на следующее утро, когда она пришла на кухню за кофе.
Она поморщилась.
— Правда? Зачем?
— Ну пожалуйста. Просто сделай это ради меня, — уговаривала я мягким тоном, чтобы её не разозлить.
С мамой тон всегда решал всё. Если я была слишком резкой или отрывистой, в ней закипал гнев, и она отказывала в любой просьбе. На этот раз она уступила и прижалась к стене.
Я её измерила. Метр шестьдесят пять, её обычный рост. Она начала отходить к кофейнику.
— Подожди, пожалуйста, — сказала я чуть слишком твёрдо. Но, к моему удивлению, она молча подождала.
Я измерила снова. На этот раз, отходя от стены, я заметила, как её тело сдвинулось. Я удивлённо моргнула.
— Мам, ты что… ты приседала?
— Не говори глупостей, — сказала она, закатив глаза. Она подошла к кофейнику и налила себе чашку. Рулетка безвольно повисла у меня в руках. В животе что-то забурлило.
— Я за тебя волнуюсь, — выдавила я. Сказать это вслух было трудно. — Ты ведёшь себя странно.
Она обернулась ко мне, и её глаза снова были на уровне моих.
— Со мной всё в порядке, — медленно сказала она ободряющим тоном; это было самое длинное предложение, которое она смогла произнести за неделю.
Она обхватила ладонями горячую чашку кофе. И не отпила ни глотка.
Через несколько дней я нашла на полу в ванной её зуб. Жёлтый, со сколом, со старой серебряной пломбой посередине. Коренной.
Я умоляла её поехать в больницу.
— Это ненормально, — говорила я, сжимая её зуб в ладони так сильно, что могла бы порезать кожу. — Пожалуйста, мам, что-то не так!
Она отмахнулась, увлечённая чем-то в телевизоре.
— Я в порядке.
— Мам! — заорала я, схватив её лицо руками и заставив посмотреть мне в глаза. — У тебя выпал зуб! Ты нездорова!
Я забыла следить за тоном. Кое-что я от неё всё-таки унаследовала.
Она вырвала голову из моих рук, глаза у неё сверкнули. По лицу пробежала знакомая злость. Я почти обрадовалась, увидев её. Но она промолчала и выбежала из комнаты так быстро, как только могла. Хлопок двери её спальни эхом разнёсся по дому.
Я стояла посреди кружащейся комнаты, в глазу урагана, близкая к панике, но неспособная пошевелиться. Когда я схватила её за лицо, её рот невольно приоткрылся, и я увидела правду.
Это был не первый зуб, который она потеряла. Наверное, остальные она от меня прятала, а этот, последний, оставила на полу по недосмотру. Рот у неё был весь в дырах, некоторые ещё кровоточили, выпавших зубов было больше, чем оставшихся. А в зияющих пустых дёснах росло что-то острое, заполняя их.
Я вызвала скорую. Я умоляла у запертой двери её спальни, а рядом со мной стояли двое фельдшеров с переносной аптечкой. Стараясь держаться, я рассказала им про выпавшие зубы, про то, что она ведёт себя странно, замкнулась и почти не ест. Про рост я не упомянула. Фельдшеры сочувствовали, но сказали, что ничего не могут сделать. Они не могли силой заставить маму лечиться, запихнуть её в скорую, пока она брыкается и кричит.
— Если она передумает, пожалуйста, позвоните нам ещё раз, — сказала одна из них, кивнув напарнику.
С этим они собрались и уехали.
Мама не выходила из комнаты до поздней ночи. Я уже лежала в кровати и листала телефон, когда услышала, как напротив моей скрипнула её дверь.
Я чуть не крикнула ей, что в холодильнике есть остатки ужина, но что-то меня остановило. Я села и посмотрела на свою дверь. Под щелью было видно свет из её комнаты. Посередине стояли два столба тени, неподвижно. Минуту, потом две, потом пять. Я смотрела, как на телефоне идут минуты. По спине ползла жуть.
Не знаю, что меня заставило это сделать. Это ведь просто моя мама стояла в коридоре. Но когда прошла шестая минута, я вскочила, на цыпочках подбежала к двери и одним быстрым движением заперла её.
И тут же что-то с глухим стуком ударило в дверь.
Я отпрыгнула назад. Сердце стучало в ушах.
— Мам?
Она не ответила. Она больше не била в дверь, а стала крутить ручку: мягкие повороты превратились в бешеное дёрганье, когда она поняла, что дверь заперта.
Больше я ничего не сказала. Горло будто окаменело, словно я больше никогда не смогу заговорить. Я пятилась, пока не упёрлась задом в кровать, и села, глядя, как она каждые несколько секунд дёргает ручку.
Она пыталась попасть ко мне в комнату несколько часов, пока ночная чернота не сменилась серостью, и её попытки становились всё медленнее и реже по мере того, как долгая ночь подходила к концу. Наконец, когда из-за горизонта начало выглядывать солнце, я услышала, как она прошаркала прочь, к себе в комнату. Она закрыла дверь с тихим щелчком.
Я легла прямо там, где сидела, подтянула ноги на кровать и свернулась клубком лицом к двери. Я пыталась поспать. Не вышло.
И всё же я выждала несколько часов, прежде чем выйти из комнаты. Я слышала, как мама встала и сходила в ванную, повозилась на кухне и наконец устроилась перед телевизором, и только тогда я осмелилась отпереть дверь и покинуть своё убежище.
— Доброе утро, — сказала она, когда я вошла, осторожно выговаривая слова так, чтобы губы закрывали зубы.
Наверное, она делала так уже давно. Я кивнула. Я не стала спрашивать её о прошлой ночи. Было ясно, что она не помнит. Или не считала, что в этом было что-то не так. Я не знала, какой вариант хуже.
Когда она протянула руку с пультом, чтобы переключить канал, я заметила, что её здоровая рука болезненно-бледная, серая. Теперь я это видела, потому что запястье на пару сантиметров торчало из длинного рукава ночной рубашки. Пальцы, обхватившие пульт, казались чуть длиннее, чем я помнила. Она сидела, но я знала, что она тоже выросла. Что-то в том, где её плечи находились относительно спинки кресла. Я видела перемену, чувствовала её там, внизу живота, где сгущалось каждое новое свидетельство неправильности.
Я ничего не сказала. Я снова устроилась на диване и смотрела с ней телевизор. Тело будто бежало наперегонки, пока я сидела на месте. Я позволила стуку сердца в ушах себя загипнотизировать.
Нельзя паниковать вечно. В конце концов успокаиваешься, даже когда кажется, что это невозможно.
Прошла ещё неделя или две, как-то так. Днём мы обходили друг друга, делая вид, что всё нормально, и не замечая того, что нормальным не было: того, что мама почти совсем перестала говорить, или того, что она, похоже, каждый день становилась чуть длиннее. Она больше не ела. Ну, не ела при мне. Однажды ночью я застала её в мягком свете морозилки в подвале: она доставала из упаковки сырые полоски замороженной курицы и глотала их целиком. Я молча стояла на тёмной лестнице, но её взгляд всё равно метнулся ко мне, пока она всасывала с подбородка кусочек жира и облизывала сок с пальцев. Никто из нас не сказал ни слова. Я просто попятилась и оставила её в покое. После той встречи по ночам стали пропадать целые упаковки мяса. Она перестала так уж стараться это скрыть.
Каждую ночь я запирала дверь и ждала. Иногда она не приходила. А иногда мы стояли в тупике от заката до рассвета, в нескольких шагах друг от друга по разные стороны запертой двери, пока она неустанно пыталась попасть внутрь. Добраться до меня.
Я знала, что надо что-то сделать, но понятия не имела что. Вызвать полицию? Ничего незаконного она не сделала, а я так боялась того, что будет. Что, если её заберут? Что, если сделают ей больно? Или что, если… я не знала. От лечения она уже отказалась. Если я продолжу вызывать скорую, у меня могут быть неприятности.
Всё дошло до предела однажды вечером, когда я слишком засиделась вне своей комнаты. Мы с мамой смотрели старый фильм, который обе любим, и какое-то время я не присматривалась к ней слишком пристально и позволила себе забыть. Она немного смеялась и даже выдавила несколько слов.
Комната понемногу темнела по мере того, как за окном садилось солнце, но сначала я этого не заметила. Я поняла, что что-то изменилось, только когда глянула на маму и увидела, что она, отвесив челюсть, смотрит в экран. Она не моргала. По подбородку стекала тонкая струйка слюны и лужицей собиралась у неё на коленях.
— Мам?
Она моргнула один раз и повернула ко мне голову, без малейшего проблеска узнавания в глазах. Слюну она не вытерла. Она просто смотрела на меня, и пока смотрела, её зрачки расширились так сильно, что, казалось, вышли за пределы радужки и поглотили белки целиком. С её открытых губ сорвался тихий стон.
Она встала, выпрямляясь во весь рост, только она всё поднималась и поднималась и продолжала подниматься, когда это уже было невозможно, пока тонкие седые волосы на её голове не коснулись потолка. Она сгорбилась, потому что пришлось, потому что стала слишком высокой, чтобы стоять прямо. Наконец её рост остановился.
Оцепенение наконец меня отпустило, и я вскочила с дивана.
Она бросилась на меня, и её толстые острые ногти зацепили мой халат, пока я уворачивалась. Её челюсть отвисла, новые зубы голубовато блеснули в свете телевизора, и слюна закапала мне на рукав, когда она опустила голову к моей руке.
Я выскользнула из халата как раз в тот момент, когда её зубы сомкнулись на пустой ткани. Не знаю, что она сделала дальше, потому что я уже убежала — в свою комнату, придвинула комод к двери, а потом прижалась к нему спиной. Рука у меня кровоточила, заметила я откуда-то издалека: по всей её длине тянулись четыре рваные царапины, сочащиеся яркой свежей кровью. Мама всем весом бросалась на дверь и так трясла комод, что несколько ящиков выпали и грохнулись на пол. Я схватила упавшую рядом пару носков, машинально промакнула рану и ждала, когда кончится ночь.
Когда солнце уже как минимум час как взошло, я встала у двери и прислушалась. Полночи проскребя мою дверь, мама сдалась и ушла. Я не знала, куда она делась. Я не слышала, чтобы она где-то двигалась. Я подумывала выбраться через окно или даже рвануть к входной двери. Но окна в моей комнате были старые, разбухшие и не открывались, а я не была уверена, что успею отпереть входную дверь, прежде чем она до меня доберётся.
Я приоткрыла дверь на щёлочку и выглянула. Её не было видно. В доме было сумрачно и тихо. Я на цыпочках пошла по коридору мимо маминой пустой комнаты, мимо ванной, мимо стенного шкафа в коридоре…
Звук. Еле уловимый, из шкафа прямо слева от меня. Я замешкалась, разрываясь между тем, чтобы бежать, и тем, чтобы проверить, как она.
— Мам? — прошептала я и открыла дверцу.
Она сидела на корточках на полу, устроившись гнездом в куче простыней, упавших с полок. Глаза у неё были дикие и всё ещё целиком заполнены зрачками, лишь по краям виднелся крошечный намёк на белки. Простыни под ней выглядели как место преступления, и на мгновение я испугалась, что она ранена. Но нет, это просто гнили и сочились красным куски недоеденного стейка, а… меня передёрнуло от вида обглоданной крысиной тушки. Я даже не знала, что у нас есть крысы. Потом я заметила что-то наполовину спрятанное под простынями, что-то гораздо крупнее крысы. Мёртвого енота. Енотов у нас точно не было. Она выходила на улицу.
Её голова наклонилась, и взгляд остановился на моей руке, на глубоких царапинах, всё ещё наполовину покрытых засохшей кровью, которые я так и не удосужилась промыть. Её брови сдвинулись. Что-то промелькнуло у неё в глазах и задержалось.
— П-прости, — сказала она ртом, полным острых зубов. — П-прости меня.
Момент прошёл. Она прищурилась от мягкого утреннего света, проникавшего в её логово. Она подняла длинные серые пальцы и снова аккуратно закрыла дверцу шкафа.
Я стояла там, и меня мутило от тревоги, страха и горя. Я несколько минут не шевелилась, просто стояла в коридоре в тишине, которую нарушали только тихая возня в простынях и мокрое, неистовое чавканье.
Не думаю, что я ещё когда-нибудь выйду из дома. Пока что я засела у себя в комнате и печатаю всё это на ноутбуке, слушая, как она крадётся взад-вперёд по коридорам. Я заперла и забаррикадировала двери и окна, как смогла, чтобы она больше не могла выйти, но я знаю, что это лишь вопрос времени.
Наверное, я просто хочу, чтобы кто-то знал, что со мной случилось. Знал, что я существовала за пределами этого места.
А мама никогда не была святой, но такого она не заслужила. Я надеюсь, что, когда меня не станет и от меня не останется ничего, чем она могла бы питаться, она уйдёт в своё время. Знаю, это жестоко — оставить её умирать от голода. Но я не могу позволить ей навредить кому-то ещё. И я её не убью.
Так что когда я закончу писать и завтра взойдёт солнце, я отведу её с собой в подвал, запру дверь и выброшу ключ. Мне страшно, но я отдаю себя добровольно.
Что ещё мне остаётся? Она ведь всё-таки моя мама.
Автор: ninja_toaster
Источник: I think my mom might be sick