— Локтевая кость цела, в плечевой трещина, — сказал я, закрепляя рентгеновский снимок на экране.
— На площадке надо быть чуточку осторожнее. Хотя не мне тебя ругать: когда я был в твоём возрасте, мама звала меня Скорлупкой, потому что я вечно что-нибудь себе ломал.
Мальчик расплылся в улыбке и хихикнул.
Он заговорил впервые после первичного опроса:
— Я играл в салки с Брайсоном, а потом упал.
— Ну тогда вам с Брайсоном надо смотреть, куда бежите. Надеюсь, тебя хотя бы не осалили, — сказал я с усмешкой.
— Не-а, осалили. Я тогда и упал. Но я почти увернулся, я второй по скорости в школе, — сказал он, тыча пальцем в свою футболку с Суперменом.
— Ой-ой. Он тебя толкнул? — спросил я.
— Нет, он еле задел меня за плечо. Я стал очень тяжёлый и упал, когда хотел за ним погнаться.
— В каком смысле стал очень тяжёлый? У тебя закружилась голова?
Я переформулировал вопрос. Когда говоришь с детьми, иногда забываешь, что они способны понять, а что нет.
— Когда ты бежал, в голове было что-нибудь не так, как обычно? Может, площадка кружилась?
— Нет. Как мамино одеяло.
Я обернулся к матери, сидевшей в углу кабинета. Она посмотрела на меня, приподняв бровь, и склонила голову набок. Потом снова повернулась к сыну.
— Ты про что, солнышко? Какое одеяло?
— Синее, которое у вас с папой.
— А, поняла. Он про наше утяжелённое одеяло.
— То есть когда ты побежал, тебе показалось, что на тебе тяжёлое одеяло? Когда это началось и когда прошло? — спросил я, присев перед мальчиком на корточки.
— Оно никуда не делось. Оно прозрачное, но оно на мне прямо сейчас!
Мать подалась вперёд.
— Милый, что значит «на тебе»?
— Смотри, мам, я покажу.
Он встал на стул ногами. Я не успел его остановить, и он спрыгнул, к счастью, приземлившись на ноги. Мать оглянулась на меня, и я точно знал, о чём она думает. Звук, с которым ступни этого ребёнка коснулись пола, был совсем не тот, какого ждёшь, когда двадцать пять килограммов падают с высоты в полметра. Это был плотный, глухой удар. Такой слышишь в баре, когда грузный мужчина перебрал лишнего.
— Иди-ка сюда, сними кроссовки.
Я сомневался, что дело в обуви, но надо было убедиться. Обычные кроссовки из пеноматериала, с огоньками. Ни металла, ни утяжелителей.
Дверь распахнула медсестра.
— У ВАС ВСЁ В ПОРЯДКЕ?
— Да, извините. Наш маленький супергерой показывал, как высоко он умеет прыгать, — сказала мать.
Я встал и отошёл к другой стене кабинета.
— Иди сюда, дружок, давай тебя взвесим.
Ожило красное табло: десять килограммов, пятнадцать, двадцать, двадцать пять, тридцать, тридцать пять, сорок, и цифры всё росли. Медсестра по-прежнему заглядывала в дверь, я слышал, как она что-то бормочет себе под нос. Шестьдесят пять. Итоговый результат: шестьдесят пять килограммов. Весы сломаны, не иначе. Другого варианта нет. Когда он сошёл, я дождался, пока весы обнулятся. Восемьдесят четыре, ровно мой вес. Неисправными они не выглядели.
— Давай ещё раз, — сказал я.
То же самое. Шестьдесят пять.
Нет, объяснение тут есть: плотность. Описаны случаи, когда плотность костной ткани почти вдвое превышала среднюю. Это не объясняет, почему, по его словам, ощущение появилось внезапно, но другого объяснения пока нет.
— Закажите денситометрию. Попробуйте провести его без очереди, — сказал я медсестре.
Исследование позволило бы оценить общую костную массу, а заодно и мышечную ткань. Я уже сомневался, что оно что-то прояснит, но так мы хотя бы начнём исключать варианты.
— Так, дружок, мы сделаем тебе суперснимок. Ты пойдёшь с мамой, и добрая медсестра отведёт вас на второй этаж.
Мальчик и мать встали, она взяла сына за руку. Посмотрела на меня, кивнула и сказала сыну:
— Попрощайся с добрым доктором, солнышко.
— Пока-пока, — сказал он и помахал маленькой ладошкой.
Я открыл дверь и вежливо подождал, пока сестра Альварадо выведет их. Проходя мимо, мальчик коснулся моего предплечья.
— ОСАЛИЛ, — сказал он и захихикал.
Я улыбнулся и шутливо ответил:
— Гр-р-р, попался! Придётся нам доиграть в другой раз.
Они пошли к лифту, а я остался. Меня ждали другие пациенты, а исследование заняло бы около часа, если перед мальчиком окажется несколько более срочных случаев. Дорогу мне преградил ещё один мой медбрат, Мэттьюс.
— Девочка, похоже, аллергическая реакция на фисташки. Лёгкая крапивница, отёка нет, насморк.
— Хорошо. Подготовишь аллергопанель? Я сейчас подойду.
Он кивнул и ушёл.
Я направился к себе в кабинет, чтобы быстро выпить воды, и остановился. Постоял секунду и сделал ещё шаг. Я всегда это чувствовал? Как воздух мягко касается глаза? Не так, как попавшая ресница. Это было лёгкое, почти неуловимое давление. Я ощущал его, только когда шёл, словно двигался сквозь полог из тончайшего в мире шёлка. Глупости. Это тот же эффект, что возникает, когда тебе говорят подумать о собственном дыхании. Я просто накрутил себя и теперь разбираю по косточкам каждое ощущение.
— МЭТТЬЮС, делай панель без меня. Я на обед.
Он кивнул с другого конца коридора и вошёл в палату к моей пациентке.
У себя в кабинете я открыл мини-холодильник под столом и достал то, что осталось от завтрака. Вытащил пластиковую вилку и принялся за холодные раскисшие драники. Должно быть, сахар упал: я чувствую себя намного слабее обычного. Вилка тяжелее, чем мне помнится, и локоть… да, локоть поднимается с трудом. Я съел тот же завтрак, что ем весь последний год, без малейших изменений. С чего бы сахару так резко скакать?
Офисное кресло заскрипело, как скрипит, когда в него только садишься. Газлифт начал понемногу оседать. Заметно это было лишь потому, что колени теперь проходили под столешницу. Мальчик был прав: утяжелённое одеяло. То, что начиналось как шёлк, стало банным полотенцем, а потом толстым пуховым одеялом. Лёгкое давление лежало на каждом сантиметре тела, и оно росло. Стоило чуть наклонить голову, и выпрямить её обратно удавалось только с боем. Дыхание, добавочный вес на груди, каждый выдох тяжелее предыдущего. Инфаркт? Нет, сердце билось громко и часто, но ровно. Рука, лежавшая на коврике для мыши, начала в него погружаться. По краям пальцев коврик заметно промялся. Что за хрень со мной происходит? Что это за ощущение?
— МЭ-Э-ЭТЬЮ-У-У-УС! — заорал я, не в силах толком выговаривать слова с этой тяжестью в горле.
Впервые в жизни я чувствовал свои голосовые связки. Чувствовал, как они с усилием расталкивают окружающий их воздух. Мэттьюс распахнул дверь, глаза у него округлились.
— ГОСПОДИ, ВЫ В ПОРЯДКЕ?
Он бросился ко мне. Я уже лежал на полу, раскинув руки, рядом валялось сломанное кресло.
С тех пор как я впервые почувствовал давление, прошла неделя. Мэттьюс, который тогда вбежал ко мне, с помощью ещё пяти медсестёр сумел переложить меня на каталку. Меня сразу же отвезли в реанимацию тремя этажами ниже и там перевели на аппараты едва ли не все жизненно важные функции моего организма. Давление перестало расти и вышло на плато, а вес моего тела составил рекордные 429 килограммов. Во всяком случае, так показали промышленные весы, которые пришлось притащить с грузовой рампы. Руками и ногами я больше двигать не могу, но кисти и пальцы ещё немного слушаются. Поэтому я и могу это писать. Каждое нажатие клавиши ощущается так, будто я ворочаю в патоке цельную свинцовую трубу. Единственная хорошая новость, которую я слышал: обследование у мальчика не показало совершенно ничего. Весы, мол, были неисправны. Я в это не верю, и его мать тоже. Если не считать трещины, он здоров, как любой мальчишка его лет. Я пишу это сегодня, чтобы найти людей, с которыми происходит то же, что со мной. У нас побывало множество врачей, специалистов, учёных, и ничего. У них нет ни объяснения, ни причины, ни лечения. Поэтому я спрашиваю: кто-нибудь ещё замечает, что воздух стал тяжелее?
Автор: jcbsltn
Источник: Does anyone else notice that the air has gotten heavier?