Первым это услышал Бен, и до сих пор обидно: целый час он думал на меня.
Предполагалось, что это наш последний поход на долгое время, ещё одни выходные в глубинке Британской Колумбии, пока они с Джесс не переехали в ноябре в Торонто. Он уже с месяц называл «последним» всё подряд, и я его за это подкалывал.
Бен способен уснуть где угодно. Однажды в хостеле он проспал пожарную тревогу и до сих пор рассказывает об этом так, будто сигнализация подвела лично его. Я устроен наоборот. Положите меня в палатку, и я услышу каждую мышь в провинции. Но дорога к стоянке была жаркой и шла в основном в гору, я выпил две банки «Кокани» и в ту ночь, в кои-то веки, отключился к десяти и спал так, как обычно спит Бен.
Поэтому, когда где-то после полуночи он пнул мой спальник и сказал: «Прекрати», я не сразу вспомнил, где нахожусь.
— Что прекратить?
— Вот это. Скрестись.
— Я спал.
— Ты уже час этим занимаешься.
— Я спал.
— Значит, скребёшься во сне. Завязывай.
Я лежал и слушал. Тишина тянулась так долго, что я уже начал переворачиваться на другой бок, и тут под моим правым бедром что-то проскребло по земле. Три быстрых движения, так близко, что я не столько услышал их, сколько почувствовал сквозь коврик.
Я сел.
— Спасибо, — сказал Бен.
— Это был не я.
Он не ответил, потому что звук повторился, теперь из щели между нашими ковриками. Пауза. Потом ещё два раза, медленнее.
Между нами и лесной подстилкой было по пенке на каждого, дно палатки, которое старше детей некоторых наших друзей, и, в общем-то, всё.
Бен нашарил налобный фонарь.
— Сурок.
— Под палаткой?
— Они роют норы.
— Под нами? Пока мы тут лежим?
— По-моему, ты мало знаешь о сурках.
— Я знаю, что они не волшебные.
Он хлопнул ладонью по дну палатки, и шум прекратился. Секунд через тридцать он возобновился, прямо под Беном, и Бен дёрнулся так резво, что влетел головой в стенку палатки.
Я заржал.
— Сурок.
— Заткнись.
Мы вылезли наружу. Было так холодно, что я сразу затосковал по спальнику. В свете фонарей стоянка выглядела как всегда: хвоя, корни, проплешины голой земли, между деревьями никакого движения. Мы выдернули колышки с одной стороны и откинули всю палатку целиком, со спальниками и ковриками, как отворачивают край ковра.
Там, где я лежал, земля просела. Несильно. Покажи мне кто-нибудь фотографию, я бы сказал, что просто примял хвою.
Бен присел и надавил на это место ладонью.
Земля прогнулась.
Он надавил сильнее, и под ней что-то подалось с тихим хрустом, как будто наступили на корку слежавшегося снега.
Бен встал, топнул рядом с ямкой, и ботинок провалился. Он отскочил с матом. Кусок лесной подстилки размером с обеденную тарелку ухнул в пустоту.
Несколько секунд мы оба ничего не делали.
Верхний слой оказался тонким, сантиметров десять почвы и корней, а под ним было просто пустое место. Бен опустился на колени и посветил в дыру, и я встал на колени рядом.
В пустоту свисали корни. Они-то и насторожили меня первым делом. Мелкие были совершенно голые, бледные и волокнистые, а пара тех, что потолще, тянулась под поверхностью от одного края дыры до другого. Их никто не вырывал и не перегрызал.
Земля вокруг них попросту исчезла.
Из дыры тянуло воздухом, более холодным, чем сама ночь. К этому я возвращаюсь снова и снова. Он ничем не пах. Поднесите лицо к дыре в земле, и почуете почву, или гниль, или мокрые листья, хоть что-нибудь. В лесу землёй пахнет всё. А здесь не пахло вообще ничем, и точнее я описать так и не сумел, хотя понимаю, как странно говорить такое о запахе, которого не было.
Бен опустил в дыру треккинговую палку, пока она во что-то не упёрлась.
— Дно?
— Вроде да.
Он повёл палкой вбок. Потом дальше. Потом налёг на неё, и палка ушла под углом почти по рукоять, вообще ничего не задев.
Я перевёл взгляд с палки на палатку, лежавшую откинутой в паре шагов от нас, и попытался прикинуть, сколько времени нужно, чтобы выбрать такой объём. Больше часа. Больше, чем Бен пролежал, слушая этот звук. Мы легли около десяти, и всё это время я спал прямо над этим. Крепко спал, впервые за много лет в палатке.
Это Бен у нас всё на свете просыпает. В любую другую ночь он проспал бы и это.
Я так и не спросил, что его разбудило.
Я обошёл стоянку в поисках земли. За палаткой не было никакой кучи, ничего не было навалено у деревьев или раскидано по хвое. Я проверил склон ниже лагеря и землю под деревом, на которое мы подвесили еду. Что бы ни выбрало эту пустоту, того, что в ней раньше лежало, я нигде не нашёл.
Точное место я называть не стану. Это государственная земля в нескольких часах езды к северу от Камлупса, там повсюду туристические стоянки и лесовозные дороги, и люди ездят туда с палатками каждое лето. Если то место ещё существует, я не хочу, чтобы кто-нибудь решил, будто его стоит поискать.
Мы собрались. Ждать утра не предложил ни один из нас.
Палатка отправилась в мой рюкзак. Формально она была Бена, старый трёхместный купол, который он купил на втором курсе, когда мы и начали ходить в эти походы. Но по дороге сюда он заявил, что оставляет её мне, потому что она не влезет в грузовик для переезда. В грузовик она бы влезла. Я сказал спасибо и предложил ему остатки «Доритос», и дальше эту тему ни один из нас развивать не стал.
До машины было чуть меньше семи километров, в основном под гору. План был такой: дойти, поспать в машине, а после рассвета почувствовать себя идиотами. Вышли мы около двух.
Первый километр ничего не происходило, и через какое-то время Бен опять заговорил, главным образом потому, что идти по этому лесу молча было хуже. Он сообщил мне, что это официально его последний ночной поход. Я сказал, что это не поход, а эвакуация. Он сказал, что всё равно считается. Потом он заново прошёлся по списку: последний матч «Кэнакс», последняя пинта в нашем пабе и шаурмичная возле его дома, которая четыре года его обсчитывала и по которой он, как выяснилось, будет скучать. После этого он принялся жаловаться, что тащит обратно три неоткрытые банки «Кокани».
— Аварийный запас жидкости.
— Пиво обезвоживает.
— Это пропаганда.
— Чья?
— Водяного лобби.
Обычный трёп. Он помогал сильнее, чем я готов был признать.
Километра через два тропу перегородила упавшая сосна, и мы остановились на минуту снять рюкзаки. Бен сел на землю и привалился спиной к стволу. Я остался стоять.
Он заметил.
— Да ладно тебе.
— Что?
— Ты теперь земли боишься?
— Я разминаюсь.
— Ты буквально просто стоишь.
Под ним заскреблось.
Бен вскочил раньше, чем я успел открыть рот, и звук стих.
Бен оглянулся на тропу, туда, откуда мы пришли.
— Значит, это не только там.
Похоже, что нет. Слово «сурок» больше не произносил ни один из нас.
После этого мы садились, только если под нами был камень. Один раз это был валун у тропы, другой раз полка голого гранита там, где тропа пересекала выход породы, и оба раза ничего не случилось. Бен начал было что-то говорить про камень, и я сказал ему замолчать. Он понял. Мы знали слишком мало, чтобы выводить правила, и я не хотел, чтобы мы хоть одному из них доверились.
Ручей был километрах в трёх от машины. На той неделе севернее шли дожди, и вода стояла выше, чем накануне днём, так что камни, по которым мы переходили по дороге туда, почти все ушли под воду. Мы медленно перешли вброд, и всё обошлось. На том берегу нужно немного вскарабкаться, метр с небольшим земли и корней, о таком обычно и не задумываешься.
Бен полез первым. Он поставил правую ногу на уступ, и уступ ушёл. Нога провалилась в берег по голень, и он всем весом рухнул через неё вперёд.
Я услышал, как у него в лодыжке что-то не выдержало. Тихий глухой звук. А потом он матерился так громко, что больше я ничего не слышал.
Когда я вытащил его ногу, под тем местом обнаружилась полость, уходившая в берег дальше, чем доставал мой фонарь. Я сказал ему, что с берегами ручьёв такое бывает. Вода забирается под них и выедает снизу. Я повторил это несколько раз, пожалуй, больше, чем требовалось.
Я втащил его на ровное место и стянул ботинок. Лодыжка уже распухала. На несколько минут я по-настоящему забыл обо всём остальном.
— Пошевелить можешь?
— Ага.
Он попробовал. Ступня сдвинулась где-то на сантиметр, и он переменился в лице.
— Прекрасно, — сказал я.
— Иди в жопу.
Я замотал лодыжку эластичным бинтом из аптечки, а потом заставил его надеть ботинок обратно, поверх повязки, со свободной шнуровкой. Я не знал, чем ещё зафиксировать сустав, и не был уверен, что позже, если отёк будет расти, ботинок вообще налезет. Бен довольно подробно объяснил мне, что он об этом думает.
Я стоял перед ним на коленях и завязывал шнурки, когда он схватил меня за запястье.
Он ничего не сказал. Просто смотрел вниз, на мои колени.
Листья вокруг них опускались. На сантиметр, может, на два. Я смотрел, как они уходят вниз, и земля под ними уходит тоже, и нигде ничего не лезло наружу. Земля просто теряла толщину.
Я не слышал ни звука. Я всё это время болтал.
— Шевелись, — сказал Бен.
Связи там нет, и раньше вечера воскресенья нас никто не ждал. Бен закинул руку мне на плечи, и мы пошли.
Через полкилометра мы бросили рюкзаки. У моего была лямка, которую я много лет назад примотал обратно армированным скотчем, а рюкзак Бена был ещё старше, и ни тот ни другой уже не стоил собственного веса. Бен оглянулся на них, стоящих посреди тропы.
— Ты за ними вернёшься.
— Ага.
— Там твоя палатка.
— Знаю.
— И моё пиво.
— Знаю.
Мы их оставили.
Дальше тропа пошла круче. Нормально прыгать под уклон Бен не мог, так что почти весь его вес приходился на мой правый бок, и чем дальше мы шли, тем больше мне его доставалось. Плечо перестало болеть и превратилось во что-то горячее и разболтанное. Бёдра начали дрожать на каждом шаге вниз, как бывает в конце длинного дня на лыжах, только в конце дня на лыжах можно сесть.
Нам нужно было остановиться. Я откладывал это до последнего, а потом откладывать стало невозможно. И мы останавливались стоя, на несколько секунд, ровно на столько, чтобы я перехватил его руку и глотнул воздуха.
На этих остановках я начал считать. Сам толком не знаю зачем. Это давало голове занятие, не связанное с землёй. В первый раз я дошёл до двадцати двух, прежде чем услышал это под ботинками, и мы двинулись дальше.
На следующей остановке было восемнадцать.
Потом четырнадцать. Потом где-то одиннадцать, хотя Бен в тот раз всё время матерился, и я мог сбиться.
Мне каждый раз нужно было всё больше времени. А цифры шли в обратную сторону. После одиннадцати я перестал называть их вслух, и Бен не спрашивал.
На одной из остановок я прислонил его к дереву и спустился на несколько метров по тропе, чтобы посветить на крутой участок, прежде чем его туда вести. Я простоял там несколько секунд, когда услышал это под ногами. Почти в ту же секунду Бен сказал:
— Оно подо мной.
Я подумал, что он про тот же самый звук. Но мой не умолкал. И его тоже.
Между нами было четыре метра.
Я сделал два шага обратно к нему. За спиной, под тем местом, где я только что стоял, звук продержался ещё секунду-другую и только потом оборвался. А под Беном он не прекращался вовсе.
До той минуты я всё ещё представлял себе, в общем-то, зверя. Одно существо там, внизу, в темноте, которое не отстаёт от нас. Одно существо не может быть в четырёх метрах от самого себя.
Я направил фонарь в лес. Среди таких деревьев фонарь бьёт недалеко. Он выхватывает стволы, ветки и подлесок, а всё, что за ними, остаётся чёрным. Но между стволами я видел много земли, и вся она выглядела нормально, и это уже мало что значило.
— Пошли, — сказал Бен.
Минут через пять тропа пошла траверсом по склону, и я едва не провёл нас мимо. С нижней стороны край тропы чуть выдавался вперёд над пустотой, как козырёк.
Я остановился. Бен выругался, потому что останавливаться было больно, а я посветил под край.
Под ним была щель. Неглубокая, сантиметров тридцать у самого козырька, но она уходила назад под тропу, под то место, где мы стояли. Сквозь её потолок свисали корни, тонкие и толстые, и ни на одном не было земли.
Я повёл фонарём вдоль склона. Щель тянулась дальше. Метр. Два. Дальше, чем я мог разглядеть.
Воды поблизости не было нигде. Ни промоины, ни стока поперёк склона, просто бок сухого холма в сентябре.
— Вчера тут так же было? — спросил Бен.
Я не знал. Накануне днём мы поднимались именно по этому участку, медленно, с полными рюкзаками, и я совсем его не помнил, потому что замечать там было нечего.
Я подумал о береге ручья и о том, как сильно мне хотелось, чтобы там была виновата вода.
Я посмотрел через тропу. Потом на деревья рядом с ней. Потом глубже в лес.
Столько нормальной земли.
Всю ночь я тащил по ней вес двоих людей, шаг за шагом.
Пока я стоял, под нами опять началось. Не знаю, давно ли.
Мы пошли быстрее.
До машины оставалось меньше километра, когда Бен упал.
Здоровой ногой он зацепился за корень, рухнул и утянул меня за собой. Я приземлился на бок. Он упал плашмя на спину, и скрежет начался раньше, чем он закончил материться. Вообще без отсчёта. Сразу.
Я поднялся на колени. Почва под его плечами уже оседала.
— Подними меня.
Я ухватил его за куртку и потянул, и земля под его бёдрами ушла вниз, а когда он оттолкнулся от неё, чтобы сесть, его правая нога провалилась сквозь тропу по самое бедро.
Он закричал. Я никогда раньше не слышал, чтобы человек издавал такой звук, и хотел бы никогда больше не услышать.
— Вытащи меня.
— Тащу.
— Вытащи меня.
Я подхватил его под мышки, упёрся ногами и рванул.
Скрежет под ним стал почти непрерывным, и я видел, как уходит земля вокруг его ноги. Она не обваливалась, не разлеталась и не осыпалась, как можно было бы ожидать. Она просто убывала, ровно, как будто куда-то стекала, а из дыры вокруг его ноги поднимался холодный воздух и шёл по моим рукам, тот самый воздух, который ничем не пах.
Только что к его джинсам прилегала почва.
Потом её стало меньше.
А корни, пока она уходила, оставались на месте: один поперёк бедра, другой ниже, поперёк голени, и ещё какие-то, которых я не видел. Его нога висела в них, как что-то застрявшее в заборе, и каждый раз, когда я тянул, они тянули обратно. Я упёрся пятками, держал на руках весь его вес и смотрел на его ногу, только на ногу, и где-то там перестал считать, не заметив, что перестал, и не замечал вообще ничего, пока моя левая пятка не пошла вниз. Неглубоко. На сантиметр, может быть, как нога уходит в матрас. Сквозь крик Бена я слышал это под собственными ботинками, под обеими пятками сразу, ровно и близко, а простоял я там неизвестно сколько.
Отступить я не мог. Я бы его не удержал, и он ушёл бы вниз ещё на полметра или целиком, и я не знал, что из двух. Оставаться на месте я не мог тоже.
И я сделал глупость. Я начал переставлять ноги. Не отходил, а просто поднимал их, одну, потом другую, семенил на месте, как ребёнок, которому надо в туалет, и при этом пытался тянуть. Ничего тяжёлого так не вытянешь. Нет опоры. Не знаю, помогло ли это. Не знаю и того, что не помогло. Скрежет подо мной не прекратился, но, кажется, замедлился, и пятки, кажется, перестали уходить вниз, и я понимаю, что и в то и в другое мне просто хочется верить.
Один из корней поперёк голени лопнул, когда я дёрнул. Другой проехался по ноге спереди, пока она выходила, и вспорол джинсы и кожу от колена вниз.
Потом он освободился весь разом, и мы вдвоём опрокинулись на спину.
Правый ботинок с ним не вышел. Секунду я ещё видел его там, в провале, со свисающими шнурками, которые я завязал послабее. Потом то, что его держало, отпустило, и он упал.
Я подполз и посветил в дыру. У поверхности она была чуть шире ноги Бена. Ниже корни пересекали пустоту, луч уходил между ними вниз и ни во что не упирался.
Бен схватил меня сзади за куртку.
— Брось.
Я бросил.
Я поднял его. Последний километр я помню плохо. Знаю, что больше не считал, потому что не останавливался. Помню, что носок на его больной ноге к концу стал чёрным и что в какой-то момент он перестал меня материть, и это было хуже.
Последний отрезок перед лесовозной дорогой был отсыпан щебнем. Бен прошёл по нему несколько метров и тяжело сел, и я схватил его под руку, чтобы вздёрнуть обратно.
— Погоди, — сказал он.
И мы стали ждать. Минуту. Потом ещё одну. Я досчитал до ста двадцати, начал заново и досчитал ещё раз.
Ничего не скреблось.
Мне было плевать почему.
Бен откинулся на щебень, закрыв глаза рукой, и я почти уверен, что через минуту он уже спал. Ну разумеется. Я простоял рядом с ним, наверное, полчаса, светя на щебень вокруг, а потом разбудил его и заставил идти дальше.
До машины мы добрались где-то в шестом часу.
В больнице у него нашли небольшой перелом и серьёзное повреждение связок. В порезы на голени набились земля и кусочки корней, и медсестра долго всё это вымывала, пока он матерился в полотенце.
Мы сказали, что он наступил в скрытую яму. В целом правда. Больше никто ни о чём не спрашивал.
Через шесть недель Бен уехал на восток. Когда я помогал грузить машину, лодыжка у него была ещё в фиксаторе, и он весь день просидел в садовом кресле, указывая остальным, что куда ставить. Перед отъездом он спросил, возвращался ли я за рюкзаками.
Я сказал, что нет.
Он кивнул, и больше мы об этом не говорили.
Какое-то время мы слали друг другу фотографию всякий раз, когда кто-то из нас встречал сурка. Не скажу, кто из нас перестал первым.
В походы я с тех пор не хожу.
Впервые кто-то посторонний что-то заметил на барбекю пару лет спустя: жена приятеля спросила, почему я весь день стою, когда на лужайке полно места. Я пробыл там почти три часа. Я не замечал, что так делаю. На траве я почти не сижу. В парках не лежу.
О том, что это было, я уже почти не думаю. Иногда думаю о том, куда всё делось. Всё, что раньше лежало под той палаткой и той тропой, и под бог знает какой ещё частью тех мест. Куда-то же оно должно было деться.
В прошлом году я переехал в квартиру на третьем этаже. В том же доме сдавалась квартира на первом, на сто пятьдесят долларов в месяц дешевле, и я сказал управляющему, что наверху мне больше нравится свет. Кажется, тогда я и сам в это верил.
Между моей кроватью и землёй ещё две квартиры.
В прошлые выходные мою девушку позвали в поход коллеги, и она хотела, чтобы я поехал с ней. И я наконец рассказал ей, почему не поеду. Всё, примерно так, как написано здесь. Она первый человек, которому я это рассказал, а когда я произнёс всё вслух, держать это в себе стало как-то странно, поэтому я и записываю.
Потом она спросила, ходил ли Бен с тех пор в походы.
Я понял, что ни разу его не спрашивал.
И написал ему.
Ты после Британской Колумбии хоть раз ходил в поход?
Ответил он где-то через час.
Нет.
Потом:
А ты?
Нет.
За шесть лет это был первый раз, когда кто-то из нас об этом заговорил. Я решил, что на этом разговор окончен.
Минут через двадцать телефон звякнул снова.
Джесс подарила мне на Рождество кольцо, которое следит за сном. Переживала, что я не высыпаюсь.
Оно показывает, что я ни разу не пролежал без движения дольше сорока минут. Ни одной ночи с тех пор, как его ношу.
Она думает, что я просто беспокойно сплю.
Это было во вторник. Я ему так и не ответил.
Я всё думаю про ту пожарную тревогу.
Автор: BiGDaDdY401