В каждой школе есть парнишка, который по полгода проводит дома, потому что его иммунная система не справляется с постоянной атакой микробов и вирусов, которые обычно в огромном количестве накапливаются в школьном здании. В нашей школе это был я. Каждую неделю я серьезно болел. Что-то в моем организме всегда побеждало болезнь, отчего все мое тело трясло в приступах лихорадки. Доктора не могли назвать причину, но пока не было ничего серьезного настолько, чтобы обеспечить мне поездку в госпиталь; и они сделали вывод, что я страдаю от подобных приступов по мере того, как моя иммунная система начинает работать против болезни.
Это вовсе не облегчало жизнь моей матери, учитывая ее недавний развод с отцом, когда я только-только пошел в первый класс. Ей нужно было ходить на работу, а с постоянно хворающим ребенком на руках это было крайне проблематично. Она не любила просить моего дедушку о помощи. После какой-то ссоры они мало общались, но дед согласился заботиться обо мне и забрал нас с матерью.
Переезд в дом деда был для меня новым опытом. Его апартаменты были значительно больше крошечной квартирки моих родителей: огромный дом викторианской эпохи, принадлежавший семье целыми поколениями. Он был высотой в три этажа, а позади - большой сад, обращенный к лесу. Дом приходил в упадок на протяжении долгих лет. Других родственников, интересующихся владениями, у дедушки не было, и постепенно старик прекратил ухаживать за домом и садом. Соседи предлагали ему свою помощь в восстановлении былого величия дома, но дед с негодованием отвергал их предложения, заявляя, что не терпит людей, лезущих не в свое дело.
Мать рассказала мне, что он всегда был холодным и неприветливым человеком, даже с ней. С моим появлением ничего не изменилось. Я всегда чувствовал, что ему легче делать что угодно, лишь бы не общаться со мной. Будучи оптимистичным ребенком, я все же продолжал думать, что было в дедуле что-то хорошее, раз уж он принял нас в свое жилище.
Прошло совсем немного времени после переезда, и мои приступы возобновились. Маме приходилось ходить на работу, а мой дед был отнюдь не столь заботлив, так что он просто оставлял меня наедине с собой. Родственники все же были достаточно добры, чтобы забрать меня из школы. Но вот я проснулся через несколько часов после приступа. Было утро, в это время я встаю, чтобы идти в школу. Лежать просто так было утомительно, так что я решил встать и побродить. Для шестилетнего ребенка, который проводит большую часть времени в одиночестве, валяясь в кровати, огромный дом был отличным местом для исследований.
Моя спальня была на втором этаже, по соседству со спальней хозяина, так что я был достаточно близко, чтобы слышать дедов храп. На третьем этаже тоже было множество спален и это удивляло меня: зачем дед купил такой огромный дом, если жил он тут всего-навсего с женой и дочерью. Но все же для начала я решил спуститься этажом ниже.
Кухня была гигантской и я спросил себя, как же долго приходилось готовить моей бабушке, пока та была еще жива. Плитка во многих углах откололась, и еще я мог бы спрятаться в большой кладовой, ибо она была прекрасным местом для того, чтобы в момент выпрыгнуть оттуда, если кто-то соберется пройти мимо. Огромных размеров печь потемнела от застарелых следов от тарелок и прочих блюд. Дедушка готовил немного, но все равно закупал много продуктов, чтобы прокормить всех нас. У меня никогда не было проблем с правильным питанием (за несколькими исключениями), что было удивительно, если учесть, что большинство моих одноклассников целыми днями трескали куриные наггетсы, сэндвичи (без корочек) и пожирали исключительно виноградный джем.
Гостиная была практически пуста, на полу лежал грубый на ощупь потертый ковер. Старая и рваная кушетка стояла перед древним, плохо работающим телевизором, чья антенна была изогнута под разными углами. Царапины на кушетке оставило какое-то животное, и я подумал, что, если когда-то у бабушки и дедушки были животные, никто и не думал их привязывать. Набор пыльных столиков, мерцающая лампа и напольные часы, чей искаженный стук был еле слышен, - ничего интересного для себя я не нашел. Я и не предполагал, что комната использовалась очень часто.
Кабинет был занят постоянно. Там дед проводил кучу времени, просматривая книги, записывая в столбики слова и числа, смысла в которых я не видел. Даже когда я вырос, я продолжал изучать его шифр, дело его жизни, пытаясь что-то понять. Большую часть пространства этой комнаты занимали книжные полки от пола до потолка. Из комнаты все время пахло трубочным табаком, запах оседал и на одежде деда. Я быстро выучил, что нельзя его отвлекать, пока он там. Взгляд, который он бросил на меня однажды, когда я постучал в дверь - он был полон гнева и презрения. Как-то я спросил его, над чем он работает. Но старик прогнал меня, сказал, чтобы я больше не заходил сюда, мол, это не детская комната.
Когда внизу стало скучно, я поднялся по лестнице на третий этаж. Там было еще более пусто, только двери спален и запачканная ванная комната с окном, в которое был виден лес за домом. Я изо всех сил пытался увидеть, где кончается лес, но видел только бесконечное море коричневого и зеленого цветов - чем дальше, чем темнее.
Сначала я проверил ванную комнату. Опять же, она показалась мне немного больше необходимого, но я и сам был довольно небольшим ребенком, так что меня это не обеспокоило. Сама ванна поразила меня, я фактически мог плавать в ней. Я наклонился, чтобы посмотреть, что это такое темное на дне ванной, темнее обычного фарфора, какая-то линия, бегущая вниз. Включил кран - побежала красновато-коричневая вода, которая постепенно светлела. В старых домах трубы тоже старые, в них копится ржавчина и прочий мусор. От этих знаний мне легче не стало, цвет воды меня немного нервировал. Когда она очистилась, я почувствовал себя спокойнее.
Я заметил странную вещь, когда открыл шкафчик под раковиной. У стены, за кучкой коробок с порошками, лежала одинокая и грязная резиновая уточка. Я счел это странным, потому что на моего деда это не было похоже: хранить дома детские вещи? Бред. В конце концов, я решил, что это когда-то принадлежало моей матери и она попросту забросила эту уточку, когда стала постарше. Почувствовав прилив нежности, я вытащил утку из шкафа и постарался как следует отмыть ее. Бедняжка так долго пролежала там, что ее желтое тело после чистки выглядело почти белоснежным. Глаза утки, когда-то черные и блестящие, выглядели серыми и безжизненными. И все равно она мне нравилась, так что я решил взять игрушку с собой.
Спальни по большей части меня разочаровали своим безжизненным видом. Всего их было три. Первая была самой пустынной из всех, потертый синий ковер на полу был сильно смят, в углу комнаты стоял остов старой двуспальной кровати. Деревянные рейки на нем были треснуты и сломаны, будто кто-то наступил на них или со всех сил прыгал на матрасе (когда матрас там еще был).
Вторая спальня была чуть больше, полупустые книжные полки висели слишком высоко, чтобы я мог достать до них. Опять же, в углу стоял еще один каркас кровати (и снова без матраса), точно такой же формы, как кровать из первой комнаты. Сейчас я бы, конечно, удивился, зачем деду так много спален и кто жил в этих комнатах.
В последней спальне стоял комод и жуткого вида детская кроватка. Моя первая мысль была о том, что спальня принадлежала моей матери, когда та была ребенком. Здесь было мало места по сравнению с остальными комнатами, но вполне достаточно для младенца. В комнате было кое-что, что привлекло мое внимание. Дверь в стене, маленькая квадратная дверца, ведущая, как я догадался, на чердак. Я попытался потянуть за ручку, но понял, что она довольно крепко закрыта. Я потянул снова и снова, но моя болезнь и хождение по дому весьма утомили меня. Я чувствовал усталость во всем теле и, доползая до кровати, решил, что приду сюда на следующий день. Утка, что я держал в руке, лежала на моей подушке.
Кто-то положил руку мне на лоб. Я слышал чей-то шепот, но это были не дед и не мать. Кажется, это были дети, возможно, моего возраста. Я почувствовал тяжесть в груди. Кто-то положил мне руку на плечо, крошечную ладошку. Я думал, что это галлюцинации при очередном приступе, как бывало до этого, но внезапно почувствовал, что кто-то скребет мою ладонь ногтями. Шепот перешел в хихиканье, а затем в смех, жутковатый смех. Я хотел открыть глаза, но не мог. Что-то прижимало меня к кровати, а та штука, что лежала на моей груди, начала сдавливать мое горло.
И внезапно...
Стало тихо. Руки и шепотки пропали. Ничто больше не давило на горло и грудь. Я снова мог открыть глаза. Когда я сделал это, я увидел, что на моей груди сидит утка, глядя на дверь ванной. Был вечер, моя мама должна скоро вернуться. Это был кошмар, сказал я себе. Просто сон. У меня было много таких снов, но ни один не был реальным, просто не мог быть. Я не глядя потер руку в том месте, где в меня вцеплялись маленькие ногти.
Мама кинулась ко мне, как только пришла домой. Она выглядела уставшей и обеспокоенной и все время рассказывала, как соскучилась. Дед едва ли пару раз вышел из комнаты за весь день, принес мне сэндвич и сок, пока я спал. Мой желудок по-прежнему был скручен в тугой узел, но мне стало легче, когда я увидел их обоих в доме.
Я решил, что этой ночью возьму резиновую уточку с собой в ванную, прежде чем идти спать. Мама наполнила ванную, ворча что-то о ржавых трубах, и помогла мне залезть. Мне было очень спокойно, когда я глядел на выцветшую игрушку, плавающую в ванной. Казалось, она улыбается оттого, что у нее снова есть хозяин. Вспомнив кое о чем, я спросил маму, откуда у нее эта уточка. Мама выглядела удивленной:
"Я редко мылась в нашей ванной. У меня никогда не было резиновой утки."
Я сказал: "Оу" и поглядел на нее. Уточка была настолько грязной, что, должно быть, лежала там задолго до моей мамы. Мои размышления прервал звонок ее телефона.
"Прости, дорогой, мамочка скоро вернется," извиняющимся тоном сказала она, торопливо выходя из ванной.
Итак, в ванной остались только я и резиновая утка. Сидя в ванной, я не мог видеть фигуру моей матери; стены вокруг как будто поднимались все выше и выше. Я чувствовал, будто я уменьшаюсь, и прижал утку к телу, не желая терять ее в воде, которой, казалось, становилось все больше. Я слышал те самые звуки из моего сна, то же хихиканье и шепот. Мысль, будто я все еще сплю, пронзила мне голову; или же был на подходе очередной приступ, но эти звуки становились все ясней и ясней. Я мог разобрать два голоса, маленьких мальчика и девочки, которые переговаривались между собой. Третий голос был безлик. Он звучал как бульканье... Но бульканье искаженное, больше похожее на звуки, издаваемые задыхающимся ребенком. Они становились громче. И приближались. До тех пор, пока не остановились в шаге от меня, отделенные лишь стенками ванны. Мне казалось, что, если я оторву глаза от утки в моей руке и посмотрю вверх, то увижу их. Как только что-то коснулось моего плеча, я не смог больше сдерживать страх и начал плакать.
Мама, чуть задержавшись на пороге, пробежала через ванную и разрыдалась, испуганная и обеспокоенная. Когда я поднял глаза, не было никого, кроме нее. Никаких детей или младенцев. Только я и утка. Я обнял ее и плакал, напуганный; я говорил про детей, которые были здесь, про то, что кто-то коснулся меня. Она обнимала меня и гладила по спине, повторяя снова и снова, что это из-за приступов мне мерещится все подряд, что я болен, и что она обо мне позаботится. Я попытался спорить, но она говорила, что мой плач может ухудшить течение болезни, чтобы я просто дышал, пока она будет здесь.
Она вытерла меня и отнесла в постель, рассказывая, как ей важно мое самочувствие, как она любит меня и, несмотря на то, что ей тяжело находиться здесь, она останется. И обещала приходить, когда мне потребуется ее помощь. Я не знаю, почему, но я взял резиновую утку с собой в кровать. Мама не возражала. Она даже похлопала игрушку по голове и намекнула, что она могла бы стать моим защитником. Возможно, это было всего лишь мое воображение, но перед тем, как мама выключила свет, мне показалось, что утка улыбается и глаза ее темнеют.
Когда я остался один в темноте, страх сжал мое сердце. Я воображал, что эти странные голоса вновь придут ко мне, пока я буду спать. Я был уверен, что слышал их. Будут ли они поджидать, пока я усну? Они приходят только в темноте? Являются ли они людьми? Я не мог закрыть глаза, был слишком напуган. Шума не было. Я слышал только дедушкин храп и дыхание спящей матери за стеной. Я не мог бодрствовать вечно, как ни старался. Я поставил утку на прикроватный столик и пожелал ей спокойной ночи, прежде чем провалиться в сон.
Я снова услышал их, я был в этом уверен. Шаги в сторону моей кровати. Я проснулся прежде чем они добрались до меня и мог слышать их. Дыхание перехватило и моя рука медленно потянулась за уткой, нащупывая резиновое тельце и голову, повернутую в мою сторону. Я не знаю, почему я сделал именно так, но как и всякий ребенок, вынашивал в голове кое-какие сумасшедшие идеи насчет того, что может помочь мне в трудную минуту. Я схватил игрушку, повернулся в сторону источника звука и завопил: "Убирайтесь!"
К моему изумлению, я услышал визги и что-то метнулось в открытую дверь, перебирая крошечными ножками. Я задыхался, держа игрушку в руке. Что-то было здесь. Оно было настоящим, не воображаемым. Я не мог терять ни минуты. Спрыгнув с кровати, я помчался в спальню, держа утку в руке.
"Мама, дедушка, там кто-то наверху!" - крикнул я, шокировав обоих. Мать зажгла свет. Я подскочил к ней и спрятал лицо у нее на груди, снова повторяя о детях в моей комнате, что я слышал, как они убегают на верхний этаж. Мама пыталась меня успокоить, но дед казался рассерженным и оторвал меня от нее, ворча, что мне стоило бы прекратить этот балаган и вернуться в постель. Но мама посмотрела на него и заявила, что я слишком напуган и останусь спать с ними. В ответ на это он заявил, что в доме никого нет и что он научит меня постоять за себя, раз уж я такая неженка. Не желая продолжать спор, мама встала и сказала, что останется в моей спальне на ночь и присмотрит за мной. Дед раздраженно хмыкнул и лег в постель, сказав ей напоследок, чтобы выключила чертов свет, когда будет уходить.
Мама всю ночь лежала со мной в моей крошечной кровати. Я думаю, ей было неудобно, но она вовсе не возражала. Рядом с ней было тепло и спокойно, и через несколько мгновений я уже спал крепким сном.
Она делала так на протяжении еще трех ночей, особенно, когда приступы мои ухудшались. Я не слышал шепот, пока она была со мной, и после первой ночи я сильно нервничал оттого, что ее не было дома. Ожидание и нервное состояние ухудшили мою болезнь. В моих ушах что-то пульсировало, а на утро четвертого дня я перестал слышать.
Врач сказал, что инфекция перекинулась на ухо, мне нужно много отдыхать и пить антибиотики. Знаете, когда ничего не слышно, это очень нервирует. Сразу начинаешь тосковать по каким-то мелочам, на которые раньше не обращал внимания. Я не мог слышать свист чайника на кухне, или скрип половиц, когда я шел вверх-вниз по лестнице, или пение птиц в лесу позади нашего двора. Все это время я не расставался с уткой, которую назвал Леонардом. Не знаю, что это были за существа, но они боялись Леонарда. Кажется, я ему нравился и, когда я носил его с собой, его глаза казались более темными и сияющими.
Моя лихорадка терзала меня по ночам и я едва мог двигаться в кровати. Мама присматривала за мной, вне себя от волнения. Она записывала в блокнот то, что хотела мне сказать. Она много разговаривала с дедом и, хотя я не мог слышать, я понимал, что они спорили. После его ухода мама посмотрела на меня и что-то написала:
"Мамочка будет спать сегодня в комнате дедушки. Позови, если что-то понадобится, хорошо?"
Я кивнул, она поцеловала меня в лоб. Я видел, как она в беспокойстве морщит лоб. Свет выключен. Я так устал, что уснул сразу после того, как она затворила дверь.
Долго сон не продлился. Внезапно я понял одну вещь. Я не услышу их! Я не услышу, зайдут они в мою комнату или нет! Моя кожа покрылась мурашками и холодный пот побежал по телу. Моя рука потянулась к столику, но утка упала со своего привычного места на пол. Её там не было. Не было! Слезы начали кипеть в моих глазах, когда я подумал, что существа (которых я даже не мог услышать!) придут, а мой друг, мой единственный друг исчез и не мог защитить меня. Даже если я позову маму, они получат меня прежде, чем она зайдет в комнату.
Кровь застыла в жилах, когда я почувствовал чьи-то руки на своем теле. Две ладони на каждой моей руке касаются меня, удерживают. Снова что-то давит на грудь. Они здесь, а я ничего не могу с этим сделать. Слезы текли по моему лицу...и что-то еще. Тот, кто сидел на моей груди, смотрел на меня сверху вниз, его голова была над моей головой и что-то густое, холодное, отвратительно пахнущее, капало на меня. Запах был как у ржавой воды из ванны, только намного хуже. Я мог видеть только силуэт какой-то маленькой головы, которая повисла надо мной. Те, что по бокам, вцепились в меня и я чувствовал, какими тонкими были эти руки, тонкими, холодными и скользкими. Я был уверен, что вот-вот умру. Мое горло сжали крошечные деформированные ручонки. Пространство вокруг меня сокращалось. Давление было сильнее и сильнее; я ощущал их руки у себя под кожей. Чувство смирения и облегчения нашло на меня и я потерял сознание.
Яркий свет вспыхнул перед глазами, два тоненьких голоса вскрикнули одновременно и... Все прошло. Я рванулся на кровати, жадно глотая воздух. Услышал, как что-то упало на пол. Включив свет, потянулся искать пропажу. Это был Леонард. Его желтый раскрас вернулся, но он выглядел так, будто кто-то пытался его сжечь, эти черные пятна на его желтом тельце. Но он выглядел счастливым. Я обнял крохотную игрушку и зарыдал, зарыдал так сильно, как никогда раньше. Это разбудило мою маму. Я сказал ей, что не хочу больше здесь оставаться, просил уехать куда угодно, в любое другое место. Она обняла меня и тоже плакала, обещая, что мы обязательно уедем. Может быть, из-за того, что я плакал. Или из-за того, что она увидела на моих щеках и руках темные пятна, похожие на засохшую кровь. В любом случае, она поняла, что что-то не в порядке.
К счастью, один из ее коллег был настолько добросердечен, что согласился приютить нас у себя. Мы тут же съехали от деда, который буркнул нам пару слов на прощание по дороге (так мне думалось) в свой кабинет. Я не мог покинуть Леонарда. Он поехал со мной, и до сих пор он спит на моей подушке, хотя я уже давно не ребенок. Больше я не слышал никакого шепота и не ощущал ничьего присутствия по ночам. После той ночи моя болезнь бесследно прошла. Теперь я ходил в школу и мог заниматься тем же, чем занимаются все дети.
Когда дедушка умер, я уже был в старших классах. Мама позвонила и спросила, не помогу ли я ей перевезти пару вещей из его дома. Спросила осторожно, предчувствуя отказ. Я согласился помочь.
Когда мы вернулись в тот дом, что покинули почти десять лет назад, мы увидели, что его состояние было ужасным. Окна сорваны с петель, крыша сгнила и во многих местах обвалилась, весь дом был увит сорными растениями. Мы прошли внутрь и почувствовали явный запах плесени и за ним - едва уловимый аромат смерти. Она съежилась и попросила меня искать то, что можно было отсюда увезти.
Я прошел в кабинет, где запах смерти чувствовался особенно отчетливо. Кресло, в котором дед обычно сидел, было испачкано чем-то невообразимым. Я подумал, что это то самое место, где он умер. На столе лежала открытая книга и я взял ее. Почти все было неразборчиво написано, кроме некоторых слов и дат. 13 марта и 2 апреля - эти даты повторялись несколько раз. Я мельком проглядел другие его записи - во многих обнаружились схожие рисунки, одинаковые даты. Я взял те книги, которые показались мне наиболее важными, и вышел, стряхивая с себя кабинетный запах.
После того, как мы выбросили сгнившие продукты из холодильника и кладовой, я поднялся на верхний этаж, ощущая напряжение во всем теле. Не знаю, чего я ожидал, но все выглядело точно так же, как десять лет назад. Лес был все таким же огромным морем из деревьев, и, даже став взрослым, я не мог увидеть из окна его границ.
Я вспомнил про вторую спальню и книги на ее полках и пошел проверить, было ли там что-то полезное. В самом деле, книги были и я потянулся за ними. Журнал записей и фотоальбом. Фотографии в альбоме начинались с тех, что поновее. Я нашел фото своей матери, сначала подростковые, потом ребенок, потом младенец. Посередине я нашел несколько странных снимков. Два ребенка, мальчик и девочка. Фото потертые, с обгоревшими углами. Они лежали в беспорядке, но, если прикинуть, самое большее, что им можно было дать - около семи лет. На одной из картинок они стояли вместе с молодой еще бабушкой и махали в камеру. Она, кажется, была беременна. На следующей фотографии - младенец в ванне, улыбается. В руках у него Леонард.
По коже побежали мурашки, пока я глядел на фотографии. Никто и никогда не упоминал этих детей. Насколько я знал, мать была единственным ребенком. Почему дедушка скрыл это от нее, от меня, от... Всех? Я закрыл альбом и кинул его в коробку с другой макулатурой, глядя на очередную книгу. Когда я взял ее в руки, оттуда выпал маленький конвертик. Он был не запечатан. Дрожащей рукой я открыл его и достал документы. Свидетельства о рождении.. И о смерти. Даты... С 1950 по 1957. С 1951 по 1957. Причина смерти... Утопление. И бумаги о бабушке. С 1922 по 1957. Причина смерти: самоубийство. Ниже, в примечаниях, врач подробно описал результаты вскрытия.
"...самостоятельно нанесла множественные удары в область живота и груди. Наибольшее повреждение в нижней части живота, что привело к разрыву матки и тонкого кишечника. Краткий анализ крови и осмотр матки говорят о беременности. Вокруг ротового отверстия найдены кровь и амниотическая жидкость. В зубах найдена плоть неизвестного происхождения. Тело плода не обнаружено. Расследование продолжается."
Это было... Отвратительно. Имел ли я право читать это? Было ясно, что... Моя бабушка покончила с собой и пыталась съесть своего ребенка? Но на него не было свидетельства о смерти. Может, я его просто не нашел? Я посмотрел в книгах, поискал везде, где только мог, чтобы понять, что случилось с этими детьми. В этой книге были вырваны страницы. Я снова обыскал спальню и нашел их у стены на книжной полке. Это явно писал не дед, слишком уж аккуратно и разборчиво. Первая страница была датирована: "12 марта 1957"
"Они ушли. Не могу в это поверить. Мои дети. Он даже не смотрит на меня. Он думает, что я это сделала. Я отвернулась на минуту, всего на минуту... Что за жестокий мир, он забирает таких молодых... Он продолжает смотреть на меня. Эти глаза прожигают во мне дыры, не могу терпеть... Он смотрит на малыша в моей утробе. Он думает, я утоплю и его тоже. Этот человек... Не поддержит меня, не поможет, не прольет ни слезинки.
Что, если он прав? Мысль о том, что мои дети приходят в этот мир и я теряю их.. Нет! Нет, я не могу позволить это! Я не дам им страдать, дышать в этой духоте мира, бороться за выживание только потому, что я хотела еще одного ребенка... Насколько я эгоистична? Нужно... Помочь ему. Спасти от этого мира. Но я не могу потерять еще одного ребенка. Что мне делать?"
Вторая страница была похожа на письмо. Дата - 2 апреля. Я пытался оттереть пятна грязи, пока не понял, что эти капли и подтеки были не краской или грязью, а засохшей кровью. Я задрожал при мысли о том, что это могло значить. Как долго дед прятал это? Вопреки желанию, я продолжил читать:
"мое дорогое дитя,
у меня мало времени. Я держала тебя сегодня, покрытого моими соками и моей жизнью, вырезанного из моего чрева. Ты плачешь так тихо, я не думала, что ты такой большой и сможешь плакать. Я надеялась, что ты еще маленький и просто будешь спать. Хоть ты и не готов к жизни, но ты так красив. Я совершила ошибку. Не беспокойся, малыш. Я положу тебя обратно и мы будем вместе. Я верну тебя в свое тело, прежде чем покину этот мир. Тогда ты будешь не один. Мамочка так любит тебя"
Письмо обрывалось и по всему листу шел след от ручки. Наверное, бабушка потеряла сознание в этот момент. Мои руки сильно дрожали и я готов был заплакать. Я боялся показывать это матери, не хотел, чтобы она узнала такое... Нет, я сохраню этот секрет. Ей не нужно знать. Я положил письма обратно в конверт, взял альбом и книгу. Я уберу лишние фотографии и сожгу их, а ей дам остальное. Тем более, судя по паленым уголкам, кто-то уже пытался это сделать.
Последняя комната, которую я посетил, - третья спальня. Крыша над ней провалилась, вокруг валялась черепица и гнилое дерево. Кроватка, что стояла там раньше, пропала. Я собирался повернуться и уйти, не обнаружив ничего интересного, когда вспомнил кое-что и холодок пробежал по позвоночнику. Чердак. Я никогда не был там. Свеженайденные документы я планировал оставить здесь. Я не хотел узнать что-то еще. Но... Я знал, что должен.
С воплем я распахнул дверь; увидел, что она держится на верхнем шарнире. Запах пыли и сырости усилился. Я мало что видел, но внутри была лампочка. Рукой я провел по стене, нащупал выключатель и нажал на него. То, что я увидел, заставило меня громко закричать.
Кроватка, что прежде стояла в комнате, стояла теперь передо мной. Пол вокруг был чем-то окрашен. Внутри лежал матрас, покрытый красной и черной слизью. Я смотрел, как оно медленно дышит, хватая ртом воздух. Оно повернулось и я увидел что-то, похожее на уродливое и искалеченное лицо. Оно открыло рот и я услышал тот самый булькающе-хрипящий звук, что и много лет назад.
Мое тело двигалось быстрее разума. Я выскочил через маленькую дверцу, захлопнул чердачную дверь, схватил коробку и выбежал из дома быстрее, чем когда-либо бегал. Мама нашла меня на улице и спросила, что произошло. Я сказал ей, что существо живет здесь, что нам необходимо уходить. Она попыталась успокоить меня и мы пошли к машине, уезжая так быстро, как могли.
Я никогда больше не возвращался туда. Даже в тот район я больше не заходил. Мама сказала мне, что через несколько лет после этого молния ударила в крышу и подожгла ее, весь дом тогда сгорел. Я отдал ей тогда дедушкины журналы и показал фотографии детей, и бабушкины записи, и свидетельства о смерти. Я пытался сжечь фотографии, честное слово, пытался, но у них обгорали только уголки. Документы и фотографии я спрятал далеко отсюда, в шахте, забытые и заброшенные до тех пор, пока я не умру или пока кто-то, не знающий ничего о нашей семье, не найдет их.
Я не знаю, живо ли еще то существо. Все, что мне известно - Леонард до сих пор спит со мной. Его голова всегда повернута к двери. Моя жена думает, что я сумасшедший, но терпит это. Я не позволяю ей включать ночью радио. Я не могу рисковать. Вдруг они захотят вернуться, а я не услышу? Она говорит, что не любит, когда ночью тихо.
Она не знает, что такое настоящая тишина.