В цвету
ЧАСТЬ 1:
ПИСЬМЕННОЕ ПОКАЗАНИЕ ПОД ПРИСЯГОЙ И ПРЕДСМЕРТНОЕ ЗАЯВЛЕНИЕ
Я, [Николас Джеймс Мэттьюс], настоящим торжественно и искренне заявляю под страхом ответственности за лжесвидетельство согласно законам [юрисдикция / Международный уголовный суд]:
1. Дееспособность и намерение. Я делаю настоящее заявление добровольно, обладая полной завещательной дееспособностью и находясь в здравом уме. Я остро сознаю неизбежность своей скорой смерти, поскольку мне поставлен диагноз неизлечимого [конкретный вид рака, напр. мезотелиома / острый миелоидный лейкоз], являющегося прямым и непосредственным следствием хронического длительного профессионального воздействия [канцерогенных агентов, напр. ионизирующего излучения / летучих галогенированных растворителей] в период моей работы научным сотрудником по приборному обеспечению. Зная, что надежды на выздоровление у меня нет, я предлагаю настоящий исчерпывающий отчёт в качестве своего последнего предсмертного заявления.
2. Заявление об ответственности. Я составляю настоящий документ, чтобы полностью признаться и задокументировать своё соучастие в действиях, представляющих собой грубые нарушения международного гуманитарного права, а именно квалифицируемых как преступления против человечности согласно Римскому статуту.
3. Характер правонарушения. В своём профессиональном качестве специалиста по аналитическому приборостроению и калибровке систем я сознательно проектировал, оптимизировал и обслуживал специализированное оборудование, использовавшееся для [тайного производства / развёртывания / мониторинга] [вредоносных агентов / запрещённого оружия / архитектуры массовой слежки]. Я действовал, в полной мере зная, что технические результаты моей работы будут напрямую способствовать систематическим, широкомасштабным нападениям на гражданское население.
4. Заключение. Я составляю настоящее признание, чтобы технические методики, цепочка командования и полный масштаб этих операций были сохранены для протокола, обеспечивая правдивую основу для правосудия, в которой моя близкая смерть иначе отказала бы трибуналу.
Это рассказ Николаса Джеймса Мэттьюса, род. 07.02.1962.
Примечания автора:
Бог меня простил.
В конце декабря 1989 года обсерватория Паркс вела высокоточные радиоастрономические программы, нацеленные на неоптические частоты. Через два года после того, как в БМО (Большом Магеллановом Облаке) взорвалась сверхновая 1987A с коллапсом ядра, в Парксе поддерживали непрерывный график наблюдений, чтобы измерять расширяющуюся радиооболочку и искать новообразовавшийся центральный пульсар.
22.12.1989 двое стажёров засиделись после рабочего дня в смотровом отсеке обсерватории Паркс. Один из них, Скот, заметил, что ядро сверхновой 1987A, похоже, ритмично вспыхивает. Он просит коллегу, Фила, посмотреть в смотровое окно, но тот не видит ничего необычного. Тогда Скот рассказывает Филу, что видел — что оно должно пульсировать. Когда Фил смотрит снова, он видит, что оно действительно вспыхивает прекрасным цветком энергии. Это расхождение в восприятии двух учёных побудило их разработать собственные теории: что увиденное можно закодировать и показать в реальном времени. После сотен часов работы доктор Фил Лукас Холланд и его партнёр доктор Скот Хромански создали устройство, которое подключало диоды к коже головы пользователя, считывало данные электроэнцефалографии (ЭЭГ) и показывало на телевизоре то, что видят испытуемые. Устройство было настолько необыкновенным, что после его выпуска многие сочли его мистификацией. Сегодня Фонд «Ангел» — ведущая исследовательская организация в области ОНВ (окуло-нейровизуализации), технологии, применяемой во множестве отраслей: от медицины, особенно психиатрии, до платформ, заказанных для использования во многих оборонных системах АНЗЮС.
Это история со страницы «О нас» на сайте Фонда «Ангел». То, что я, наверное, прочитал раз тысячу перед собеседованием на эту чёртову работу. Организация была не особенно престижной, но последние несколько лет с работой у меня было туго. Я, кстати, стажировался в той же астрономической обсерватории, где начинал доктор Холланд, хотя он ушёл к большим делам за несколько лет до моего прихода. В 1999 году обсерватория Паркс вела высокоширотные обзоры пульсаров: высокочувствительный поиск пульсаров вдали от плоскости Галактики, в более высоких небесных широтах. С помощью высокочастотного многолучевого приёмного массива там искали быстровращающиеся миллисекундные пульсары и двойные системы.
Работа была потрясающая, но я был научным сотрудником по приборному обеспечению, так что моя часть в великом исследовании была довольно однообразной. Я следил за вакуумными уплотнениями, менял компрессорные блоки и продувал магистрали, чтобы не допустить дрейфа приёмников. Каждый день я прогонял через сигнальный тракт тестовые тоны (калибровочные инжекции), чтобы проверить фазовое согласование каналов, системную температуру и стабильность базовой линии во всех диапазонах наблюдений. А ещё я провёл предостаточно часов, забираясь в фокальную кабину высоко над конструкцией антенны, чтобы физически устанавливать, перенастраивать или обслуживать облучатели, контррефлекторы и энкодеры привода.
Последнее я ненавидел. Я всегда боялся высоты.
Мне сказали, что работа в фонде будет похожа на мою первую должность, только гораздо сложнее. Но скажу так: у меня всегда был к этому талант, и в обсерватории я стал для зелёных техников кем-то вроде гуру. Это было до того, как моя жизнь развалилась на куски. Но я снова был на коне: жизнь в основном наладилась, и я был готов сделать что-то на благо всего человечества. И был готов уже два года.
ТРУДОВОЙ ДОГОВОР
Настоящий Трудовой договор (далее — «Договор») заключён и вступает в силу в понедельник 02.02.2003 между Фондом «Ангел»TM, далее именуемым «Работодатель» или «Фонд», и Николасом Джеймсом Мэттьюсом, родившимся 07.02.1962, проживающим по адресу 64 Bathurst St, Condobolin NSW 2877, далее именуемым «Работник».
1. Должность и обязанности. Работодатель соглашается нанять Работника, а Работник соглашается служить Фонду в должности научного сотрудника по приборному обеспечению. Работник обязуется выполнять все обязанности, обычные для данной должности, включая, помимо прочего, проектирование, калибровку, обслуживание и оптимизацию передовой аналитической аппаратуры, лабораторной инфраструктуры и специализированных технических систем по указанию руководства.
2. Срок действия. Трудовые отношения по настоящему Договору начинаются 14.03.2003 и продолжаются бессрочно до их прекращения любой из сторон в соответствии с положениями настоящего Договора.
3. Вознаграждение и льготы. В качестве полного вознаграждения за оказанные услуги Работодатель выплачивает Работнику валовую заработную плату в размере 73 372 долларов в год регулярными платежами в соответствии со стандартной практикой расчёта заработной платы Фонда. Работник имеет право участвовать в программах медицинского и пенсионного обеспечения и иных программах льгот, как правило доступных штатным сотрудникам.
4. Конфиденциальность и неразглашение. Работник признаёт, что в ходе трудовой деятельности он будет иметь доступ к крайне чувствительным, закрытым и засекреченным исследованиям, данным приборов, проектам систем и внутренним операциям Фонда. Работник обязуется сохранять абсолютную конфиденциальность в отношении всей такой закрытой информации и не раскрывать, не копировать и не распространять никакие технические или корпоративные документы внешним третьим лицам без прямого письменного разрешения организации как в период работы, так и после её окончания.
5. Применимое право и делимость. Настоящий Договор регулируется, толкуется и исполняется в соответствии с законами юрисдикции, в которой работает основная лаборатория Фонда. Если какое-либо положение настоящего Договора будет признано недействительным, остальные положения сохраняют полную силу и действие.
В УДОСТОВЕРЕНИЕ ЧЕГО стороны подписали настоящий Трудовой договор в указанную выше дату.
Уполномоченный представитель Фонда «Ангел»:
Маркус Джон Уилсон
Дата: 02.02.2003
Работник: Николас Джеймс Мэттьюс
Дата: 02.02.2003
Тот день был таким же, как любой другой: я проснулся в жилом корпусе при объекте. Солнечные лучи уже потоком лились на землю сквозь озоновый слой. Я наспех оделся и прошагал примерно двести пятьдесят шагов на север, к лаборатории «Свободные технологии». Огромная бетонная коробка посреди сельского Нового Южного Уэльса. Я поднимался в одном из трёх лифтов, отделанных этими тошнотворными бесконечными зеркалами, на восьмой этаж. Лифт открывался в холодный холл, обшитый фактурным белым гипсокартоном. Совершенно излишне яркие холодно-белые линейные люминесцентные панели палили на всё пространство, вечный гул в пятьдесят герц. Честно говоря, это место можно было принять за приёмный покой больницы.
Потом все разбегались по неровному лабиринту коридоров в свои стерильные лаборатории или кабинеты. Большинство из них — без естественного света.
Я прошёл мимо симпатичной девушки на ресепшене с жеманным хвостиком и в очках «кошачий глаз» без оправы. Когда я приложил пропуск, она даже не подняла глаз от экрана. Просто вручила мне уведомление о том, чтобы я не опоздал в тот день на презентацию. В последнее время начальство находило новые, жестокие и изощрённые способы сидеть у меня на шее. Вручать мне планшет со списком задач уже приелось. Но напоминание о презентации, о которой меня известили по почте в четыре часа накануне днём, было новым дном.
В 14:15 сооснователь и шарлатан Скот Хромански должен был представить новое открытие о своём проклятом любимом детище — Каноническом эффекте наблюдателя. Иногда внутри компании по цепочкам писем расходилось видео, где у него случается срыв во время первых испытаний проекта «Аджна». Видео не особенно интересное, но, похоже, ни у кого из тех, с кем я общаюсь, копии уже не осталось. Выглядит оно примерно так:
Камера стоит посреди пультовой с чем-то вроде зеркального окна Гезелла в стене и большим столом из проводов, ручек и прочей электроники. Справа от окна стоит телевизор. А за стеклом виден затылок женщины.
Она сидит лицом к телевизору — единственному источнику света в кромешно-тёмной комнате, — а с головы у неё свисает сетка диодов.
Начинается тест: на экране испытуемой показывают простые геометрические фигуры и ждут, пока волшебство «Аджны» считает и сгенерирует то же изображение на экране в пультовой.
Квадрат считывается правильно, потом пятиконечная звезда, потом треугольник, потом сначала круг, но потом он начинает вспыхивать.
Из круга начинают исходить четыре луча, вытягиваясь длинными и тонкими. Трудно сказать, отбрасывает ли телевизор этот вспыхивающий свет или это обман объектива.
Слышно, как Скот швыряется вещами и выкрикивает непристойности, которые я не хочу повторять. Женщина оглядывается сквозь стекло на камеру, в её глазах отражается холодный белый свет экрана. Оператор говорит ей, что они сделают небольшой перерыв.
Потом слышно, как Филип пытается успокоить Скота, говорит ему сходить выпить кофе или вроде того. Что он слишком долго не спал. Слышно, как Скот выходит и хлопает за собой дверью.
Круг возвращается в норму, и видео заканчивается.
Первый раз, когда оно разошлось, было смешно, и его пришлось вычищать из VPN, а тем, кто его рассылал, разослали предупреждения и уведомления об увольнении. Но теперь мне было его просто жаль. Представьте: провести всю карьеру в тени партнёра, потому что не можешь отпустить свои недоказуемые теории.
День у меня прошёл настолько спокойно, насколько вообще мог: лазал по дырам, снимал замеры, писал отчёты. Выбор в столовой был как всегда непримечательным, я взял свой обычный ролл «Цезарь» с курицей.
Я отвлёкся.
Раздаётся сигнал, и человек двести, бредя, втягиваются в зал. Я сажусь как можно ближе к последнему ряду. Хотя в таких случаях задние ряды обычно заполнялись первыми.
Потом выходит он и сыплет обещаниями о поразительных новых открытиях, которые сделал, и о том, что эта технология может дать всему миру. Копию разослали всем сотрудникам, если хотите почитать.
Признаю, меня удивило, что он использовал экранированные твердотельные СКВИД-магнитометры и диоды нулевого шума, размещённые в физических границах каждого испытательного центра. Я не мог даже предположить, откуда он взял на это финансирование.
Бедолага после своей громкой речи предложил задавать вопросы, и нашлось немало рук, достаточно жестоких, чтобы подняться. Одни указывали на ошибки в сборе данных, бла-бла-бла. Но большинство ставили под сомнение его тезис целиком.
— Доктор Хромански, если от разглядывания базового шума Вселенная прогибается под ваш разум, может, попросите свою сознательную оболочку исправить отвратительный кофе в комнате отдыха, или ваша теория работает только для дорогостоящих галлюцинаций?
По залу прокатилась волна приглушённого шушуканья.
Он фыркнул и поправил галстук, собираясь ответить, но его перебили.
— Давайте проясним: когда ваш криогенный датчик проседает на полпроцента, ваш первый вывод — не калибровка оборудования и не атмосферные помехи, а то, что человеческая мысль переписывает законы физики?
Снова приглушённые пререкания и немного смешков.
— Э-э, вы неправильно понимаете саму основу…
— При всём уважении, доктор Хромански, если четыре тысячи двести человек, слушающих радиотон, могут изменить физическую реальность, почему битком набитый стадион на тестовых матчах по крикету ни разу случайно не поднял мяч в воздух?
Снова приглушённый смех.
— Всё дело в намерении, если бы вы только…
Голова у него начала никнуть, будто он мог спрятать её в своей грудной клетке, которая теперь вздымалась неровно. Даже с моего места я видел, как побелели его костяшки, пока он заламывал руки.
— Хватит!
Голос Скота прогремел сквозь гомон, так пронзительно, что я инстинктивно выпрямился в кресле, как школьник.
— Я докажу это демонстрацией.
Он безумно расхаживал по залу, бормоча себе под нос, а потом замер как вкопанный и указал на кого-то в толпе, будто наугад.
— Вы изменитесь в самом своём разуме от моего намерения.
Какое-то время он стоял в странной позе, как застывший малыш, чуть наклонившись вперёд, широко расставив ноги и немного согнув колени. Это было почти похоже на то, будто он пытается обгадиться по команде. Лицо у него побагровело, и даже с моего места стала видна широкая вена на виске. Выбранная им женщина, которую я не знал, какое-то время смеялась. Потом она вскочила с места и приняла ту же позу, что и он. Было очевидно, что она его передразнивает, и зал снова взорвался смехом.
Тогда он сбился, опустил голову между колен и стал бить себя по ней основаниями ладоней. Потом ещё походил и попробовал снова, и на этот раз встала почти четверть зала. Полсотни уважаемых учёных устроили грандиозное представление, чтобы, как дети, поиздеваться над сумасшедшим, — то ещё было зрелище. Они простояли в этой скрюченной позе на несколько секунд дольше, чем нужно. Слишком долго, чтобы это было смешно. Глаза у них вылезали из орбит, лица наливались краской и розовели. А люди всё смеялись.
— Хотите надо мной посмеяться‽ — еле разобрал я сквозь какофонию. — Давайте, смейтесь!
И они смеялись. Почти все в зале, кроме меня и, может, ещё шестерых, встали, приняли эту позу и гоготали сами с собой. Они гоготали, хрипели и плевались, так трясли головами, что шеи, казалось, выгибались сверх всякой меры. Будто они совсем себя не контролировали. Чёрт, даже у меня возникло необъяснимое желание последовать их примеру. Но в итоге растерянность, веселье и страх удержали меня на месте. Так было, пока и Скот, и выбранная им женщина не рухнули. Вдруг стало совсем не смешно.
Я до сих пор помню, какое искажённое лицо было у неё, когда её тело провозили мимо нас, зрителей. Кто-то говорил, что это был восторг, и я понимаю это предположение, учитывая приподнятые щёки, прищуренные глаза и нахмуренные брови. Но я видел в нём тошнотворную смесь агонии и блаженства. Позже мы узнали, что у неё случилась аневризма.
В следующем месяце пошёл поток новых сотрудников: кто-то из персонала просто перестал выходить на работу. Компания определённо хотела похоронить весь этот позор.
Позже я узнал, что какой-то гений из технического отдела вынес копию записи из лаборатории и передал своему приятелю, работавшему на радиостанции. Она тут же стала самым популярным видео для рассылки по цепочкам писем. Даже выбралась с серверов здания и разлетелась, как вирус. Через три недели Скот дал интервью на радио, где его спровоцировали на очередной срыв. Сначала ему вроде бы задавали искренние вопросы о его работе, но разговор быстро принял жестокий оборот. Каждый раз, когда Скот пытался пошутить своими ужасными шутками, они включали фрагмент записи со смеющимся залом. Я старался не обращать внимания на всю эту пандемию, держался за свою дерьмовую работу и не высовывался. В какой-то момент на NewGrounds выложили видео. Что-то вроде псевдодокументального фильма, по тону похожего на учебный фильм «Шевроле» 1937 года «За поворотом». Выглядело оно довольно официально, с классической объёмной надписью логотипа компании, медленно вращающейся в начале. Надо сказать, компания пыталась его похоронить.
Теперь он стал посмешищем и в научном сообществе, и вне его. Надо сказать, старина Фил ничего не мог сделать, чтобы спасти карьеру дорогого друга. Они выкупили его долю и в компании, и в исследованиях. Мы все молча стояли и смотрели, как его выводят из здания, а он выкрикивает бессмыслицу. А потом мы вернулись к работе. В следующем месяце меня назначили в рабочую группу, которой предстояло «перераспределить» целую груду безумно хрупких и дорогих технологий, хранившихся в его личной лаборатории. Но его кабинет опустошили начальство и служба безопасности и опечатали ещё до того, как мы приступили. Там было кое-что очень не на своём месте, я перечислил это ниже. До сих пор понятия не имею, для чего он мог использовать эти древние железки.
— Стопки болванок CD-R и распечаток: полки, заставленные шпинделями неподписанных дисков, и толстые распечатки с матричного принтера с названиями TESS_FLUX_DATA_SPICA_2011.CSV или CASSINI_RPWS_SATURN_RAW.DAT.
— Старый системный блок с Windows XP, громко гудящий под столом, на котором работали ранние скрипты на Python, самописный код сонификации на C++ и незарегистрированная копия Max/MSP 5 или Photosounder.
— Осциллограф Tektronix 2213: старинный осциллограф с зелёным экраном на полке.
— Eventide H3000 Ultra-Harmonizer: легендарный рэковый процессор высоты тона конца восьмидесятых — девяностых.
— Самодельная стойка синтезаторных модулей с клубками разноцветных патч-кабелей.
— Продавленное кожаное кресло-реклайнер, поставленное прямо посреди бетонной комнаты. К деревянной раме кресла были привинчены промышленные басовые вибраторы, подключённые к киловаттному усилителю.
— Рубидиевый атомный стандарт частоты с подстройкой по NIST: тяжёлый бежевый рэковый блок.
— Громоздкий чёрный системный блок с восемью дисководами для массовой записи дисков.
Через несколько месяцев меня перевели в лабораторию поближе к Сиднею. В старую психиатрическую больницу, которую компания, теперь переименованная в «Анжелика Инк.», купила, чтобы начать предварительные испытания на людях своей новенькой пьезоэлектрической системы-реле нейрорегуляции. Сокращённо ПСРН. Здание было старое — как колониальная женская фабрика старое. Комплекс площадью в двадцать с лишним гектаров из двух основных корпусов и разбросанных старых хозяйственных построек: общежитие на территории, старая часовня и целое здание размером с трёхкомнатный дом, отведённое под бухгалтерию. Не буду устраивать вам полную экскурсию и рассказывать историю здания, как мне, — это не то чтобы захватывающее чтение.
Скажу только, что в этом месте было что-то… другое. Окна, хоть и зарешёченные, были высокими. Тянулись от уровня пояса до потолка высотой почти в четыре метра. Внутренние стены были выкрашены в два тона: что-то вроде приглушённого жёлтого сверху и глубокий синий снизу, в тон крапчатому эпоксидному полу. Здание казалось живым. Приятным. Экскурсию мне провела лично заместитель управляющего. Прелестная малышка, вдвое младше меня и чуть ли не вдвое меньше ростом. У неё были такие глаза. Глубокие, мутно-зелёные, с янтарными ободками и прожилками, которые сияли на солнце. Надо сказать, я был рад находиться в её обществе, тем более что последние несколько лет у меня было особенно засушливое время. Объекты «Ангел Корп» были изолированы, а их правила насчёт внутренних… «отношений» были суровыми и соблюдались рьяно. По словам Мелиссы — так её звали, — мою метр-восемьдесят-с-лишним фигуру по большей части избавят от тесных технических подполий. Сказала, что попросила нанять научного сотрудника по приборному обеспечению, и я буду «научничать с приборами». Шутка слегка уничижительная, на мой счёт, но моя спина была благодарна за такую возможность. Первый рабочий день был в понедельник, так что на выходных я успел обустроиться в своей квартире-студии и изучить руководства.
Наступает понедельник, и мой радиобудильник включается: «Mind's Eye» группы Wolfmother. После смены надо будет переключить на нём станцию. Я не спеша оделся, выпил на балконе быструю чашку кофе и выкурил сигарету. Потом бодрым шагом прошёлся по территории до приёмного корпуса. Выкурив ещё одну сигарету.
Женщина на стойке, которая улыбнулась и назвала меня доктором, посмотрела мне в глаза, вручая мой ежедневный список задач и отчёт о передаче смены. Карта, пристёгнутая к папке, вела через похожий на сетку комплекс. Бродя по нему, я пробегал глазами свой «список дел».
Всё казалось вполне заурядным. Хотя Предупреждения о пациентах и отделениях повышенного риска были чем-то новым. У меня никогда не было пациентов. Я вообще никогда не отвечал ни за одно живое существо. Моими подопечными всегда были мёртвые, холодные и расчётливые машины.
Мой новый начальник оказался стариком с пузом и лысиной-окошком к Богу на затылке. Он был чертовски похож на Джорджа Р. Р. Мартина в роли хиппи-Санты. Борода свисала до пупа и была перехвачена бисерными резинками.
— Зови меня Кроули, чувак.
Он выпрямился в кресле, сложив ладони на коленях лицом друг к другу. Он смотрел в окно и, казалось, покачивался по кругу. Честно говоря, он больше походил на пациента, чем на учёного.
— Э-э… Ник… приятно познакомиться, — вежливо ответил я, глядя в окно вместе с ним, чтобы увидеть то, что видел он.
— Новые поставки прибывают.
— Поставки?
— Новая партия усталых, разбавленных душ.
Тут я понял. К приёмному корпусу подъехал минивэн. Хорошенькая маленькая заместительница управляющего вышла встречать стационарных пациентов. Она выглядела такой светлой и приветливой. Кроули прервал мои размышления.
— Первый день у тебя, так что сделаю тебе поблажку.
Он плюхнул на стол коробку с руководствами и положил морщинистый палец на верх стопки.
— Я их уже читал…
— Перечитай, потом спасибо скажешь, — с трудом выдавил он со стоном. Он даже не посмотрел на меня. Он будто вообще был не здесь. Я не стал спорить. Я благодарно взял стопку, вышел в соседний кабинет и несколько минут бестолково возился, переставляя и снова переставляя подставку для ручек на столе. Потом принялся перечитывать.
Не знаю, в чём дело, но первая половина смены пролетела очень быстро. Не успел я оглянуться, как уже сидел в столовой и ел сэндвич с новыми коллегами. Начальство заказало их в рамках своего еженедельного поощрения за KPI.
— Эй, новенький, — окликнул меня какой-то паренёк в заляпанной белой рубашке.
Он слегка раскачивался на стуле и ковырял языком нижние передние зубы. Я посмотрел на него, давая понять, что заметил.
— Ты тот техник из «Свободной науки», да? Видел истерику Хромански? — фыркнул он. — Вот это было зрелище.
— Да знаешь, на самом деле это довольно грустно, когда привыкаешь это видеть. — Я подался вперёд и тяжело навалился на локти. — Человек болен, как твои пациенты. Думаешь, твоим пациентам такое нравится?
Я глянул на его бейджик.
— Деррик, — выговорил я слишком отчётливо, будто харкнул.
Я никогда не любил таких ребят. Тех, кто думает, что всё на свете — одна большая шутка. Больше он об этом не заговаривал.
Обеденный перерыв заканчивается, и я иду по карте на своё первое настоящее задание за день. Комната три на пять метров, примерно в центре которой стоит одинокое кресло с ремнями. На подголовнике наклейка — зелёный круг с перекрестьем. Кресло обращено к дальней стене, выкрашенной в белый, в отличие от общей цветовой схемы остальных стен. Я стал следовать инструкции по комнате: камера, направленная на белую стену, вместе с проектором. Они крепились к спинке кресла удобной системой кронштейнов. Следующая камера стояла у стены напротив того места, где будет сидеть пациент; его лицо должно быть в центре кадра. Я взял тележку из дальнего угла комнаты и подкатил её за кресло. Потом занялся подключением установки: сетевые кабели в порты, для которых они были подписаны. Я открыл экран ноутбука, стоявшего над компьютерной стойкой, закреплённой на тележке. Когда я его открыл, программы запустились автоматически. Четыре, если точно, каждая в своём углу экрана. Слева вверху — программа распознавания лиц с первой камеры, её точки и линии прыгали вокруг зелёной наклейки на подголовнике. Справа вверху — обычная прямая трансляция со второй камеры. Слева внизу было что-то похожее на спектрограф без входных показаний. Последнее окно было чёрным, и я предположил, что это программа «Аджна».
Дверь распахивается, и входят трое мужчин в лабораторных халатах, за ними мальчик в больничной рубашке, с бритой головой, и тот охранник с обеда, который облизывал зубы. Я не встречался с ним взглядом, и никто не встречался взглядом со мной. Мальчика посадили в кресло, и зубоблиз его пристегнул. Врачи выжидающе посмотрели на меня, а я на мгновение растерянно застыл, пока не вспомнил про сетку диодов, которая, согласно списку, лежала в верхнем ящике тележки. Я встал, открыл ящик, нашёл сетку и осторожно вынул её из поролонового ложемента. Пришлось повозиться, чтобы протянуть её над установкой с камерой и проектором и надеть мальчику на голову. Когда я положил её на голую кожу, он поморщился, и я понимал его чувства. Эти датчики были неестественно холодными, а лист поролона, на котором они лежали, казалось, не сохранял тепло, а впитывал его. Работать нужно было скрупулёзно, учитывая, что компания перешла на микроэлектродные матрицы (МЭМ). Ещё и мальчик то и дело всхлипывал и шипел, так что всё заняло больше времени, чем обычно.
Затянув сетку на голове мальчика, я наклонился к компьютеру и ввёл первый макрос. Я изо всех сил старался запомнить все макросы и горячие клавиши. Мне нравилось выглядеть так, будто я знаю, что делаю, независимо от того, сколько у меня практики.
Два нижних экрана ожили, спектрограф начал снимать показания. Левому нижнему окну понадобилось время, но в конце концов на нём появилось изображение, которое можно было спутать с трансляцией со второй камеры. Но оно было другим: ракурс чуть ниже, а по краям размытая виньетка. Левый верхний экран, похоже, никак не мог построить карту лица мальчика: точки вспыхивали и пропадали в странных местах, пока наконец не легли на уголки губ, носогубные складки, глаза и брови.
Врачи кивнули мне, и я запустил следующий макрос. Проектор показал зелёную точку, похожую на ту, что была на подголовнике. Точка медленно двигалась по экрану, и изображение в правом нижнем окне двигалось вместе с ней, чем-то напоминая заставку к «Бонду». Я работал с такой аппаратурой уже много лет, но, когда она включилась, меня всё равно охватило что-то вроде изумления.
Точка превратилась в две, и они двигались параллельно, ныряя и танцуя по экрану, всё дальше расходясь друг от друга. После этого размытая виньетка рассеялась по дальним углам экрана.
Макрос три — череда тестов Роршаха, мелькающих на экране. Мальчик, правда, не называл, что видит. Это была работа первой камеры, отслеживавшей его микровыражения. Врачи внимательно следили, как смена изображений на дисплее «Аджны» стала… запаздывать? Каждое предыдущее чернильное пятно оставляло остаточный образ на следующем. Изображения накладывались друг на друга, складываясь в не знаю что. Временами это было похоже на лицо, потом на картину горящих деревьев. Следить за этим не было моей работой, так что я сосредоточился на цифрах. Но краем глаза я видел, что изображение на дисплее «Аджны» изменилось. Оно больше не менялось, хотя проектор явно продолжал. Будто мальчик застыл, уставившись на что-то, что увидел. Изображение начало двигаться — не как плоская картинка, прыгающая по экрану, как логотип DVD. Оно двигалось так, будто было трёхмерным объектом. Оно колыхалось из стороны в сторону, и его объёмная форма становилась всё более несомненной.
Более… реальной…
Будто оно испытывало и ощупывало своё собственное становящееся существование в комнате. В физическом пространстве. У него не было лица. У него не было ничего. Но ощущалось оно как нечто. Мгновениями оно казалось злым, потом растерянным, потом любопытным, потом раздосадованным, потом одиноким, потом дезориентированным, потом…
Раздирающий нутро крик мальчика вырвал меня из гипноза. Он был чертовски громким. Громче, чем должен был быть. Лицо у мальчика было пустым, без эмоций, только широко раскрытые глаза и открытый рот. Одному из халатов это надоело, и он нажал Escape, закончив представление. Мальчик не перестал кричать. То есть перестал. Рот у него всё ещё был открыт, и я готов был поклясться, что всё ещё слышу его, но больно было уже не ушам. Больно было душе. Будто электрический жар исходил от основания черепа. Это было тошнотворно, растерянно, дезориентирующе, любопытно, досадно, одиноко…
Мне понадобилось мгновение, чтобы прийти в себя. Но когда я пришёл, халаты и охранник уже вышли из комнаты. Оставили меня одного с этим орущим грёбаным сопляком. Каждый инстинкт внутри меня говорил идти за ними. Уйти подальше от этого чёртова крика. До сих пор понятия не имею, что на меня нашло. Но я вскочил с кресла и бросился к мальчику. Я схватил его за лицо и повернул к себе. Крик прекратился. Мальчик смотрел на меня холодно и отстранённо, теперь уже с закрытым ртом. Я понимал, что если меня застанут за тем, как я грубо хватаю пациента, мне конец. Но прежде чем я успел отпустить, он произнёс набор бессмыслицы:
— У народа нгалия с Северной территории облака — дом духов валанари. Они символизируют соблюдение священных законов: если кто-то раскрывает тайны культуры, говорят, эти духи в гневе бросают на Землю раскалённые камни.
Закончив свою речь, он меня отпустил. Или я его отпустил и вернулся на своё место. А потом крик вернулся, только уже не такой громкий. Скорее как когда идёшь по заброшенному бетонному зданию. И куда бы ты ни пошёл, источник звука невозможно определить.
Я до сих пор слышу того мальчика. Его голос рикошетит по коридорам и умирает у моих ног. Но, наверное, я привык. Теперь это просто фоновый шум.
Примечания автора:
Ребята, буду очень благодарен за отзывы