Рози встретила меня у входной двери с любимой плюшевой уточкой в зубах. Когда-то игрушка была жёлтой. Цвет ещё немного виднелся в швах, но Рози залюбила её до влажной серости. Она так яростно виляла хвостом, что задние лапы разъезжались на паркете, а уточка болталась у неё в пасти. У меня в груди что-то разжалось, и меня наполнило тепло.
— Фух, — сказала я. — Ты меня помнишь.
Она уронила уточку мне на ногу. Ладно, леди, считай это высшей похвалой.
Рози было двенадцать, помесь австралийской овчарки. Морда поседела, на лестнице задние лапы работали медленно. А храпела она хуже бывшего, с которым я рассталась год назад исключительно из-за храпа (это была последняя капля, ясно?). На левом глазу у неё была катаракта, из-за которой взгляд казался слегка расфокусированным.
Уточка была для неё всем. Она таскала её повсюду. А когда всё-таки клала, то всегда на одно и то же место: чуть левее миски с водой, параллельно плинтусу.
Я уже один раз оставалась с ней, всего на выходные, и ждала возвращения. Дом был прекрасный. Он стоял в лесу секвой, с огромными окнами и диваном настолько глубоким, что стоило сесть, и ты будто оказывалась в коконе из перьев. Целую неделю я могла здесь жить.
Странной, когда я приехала, была только прачечная.
Там ещё работали двое рабочих. Дверной проём был затянут плёнкой на скотче. Стена за стиральной машиной была почти вся вскрыта. Я заметила медные трубы, старый утеплитель и что-то, что слабо пахло сырой землёй. Рози стояла в коридоре и наблюдала за всем этим с выражением: «Ладно, так уж и быть, разрешаю».
— Простите за всё это, — сказала хозяйка. — Они должны были закончить вчера.
Я не придала особого значения, когда она сказала не пользоваться стиральной машиной. Но потом она показала мне листок на холодильнике.
ВОДА
7:30–8:00 утра, 7:30–8:00 вечера
Пожалуйста, пользуйтесь водой только в это время.
Душ. Посудомойка. Стиральная машина. Краны.
Вода в бутылках и канистрах — в кладовке.
Влажные салфетки — под кухонной раковиной.
Внизу, дважды подчёркнуто:
Если пользуетесь туалетом в другое время, не смывайте.
Я глянула в сторону прачечной.
— Это из-за ремонта?
— В основном, — сказала она. — Трубы старые. С тех пор как вскрыли стену, у них проблемы с напором. Не волнуйтесь, это временно.
Кто-то из рабочих позвал её по имени. Она постучала пальцем по листку.
— С полвосьмого до восьми. Утром и вечером. Привыкнете.
— А если мне захочется в туалет в два часа ночи?
— Пользуйтесь туалетом.
— И просто оставить всё как есть?
— До утра.
На этот раз она хмыкнула. Рози привалилась к моей ноге, и я почесала её в том самом месте между ушами.
— Видите? — сказала я. — Рози тоже считает, что это странно.
— Она просто ещё не привыкла, — сказала хозяйка. И ушла.
Сто долларов за ночь. Так что я перестала думать о том, насколько всё это странно.
Рабочие ушли чуть после пяти. Мы с Рози провели вечер на том самом диване: я работала, она прижималась к моему бедру, храпела, иногда пинала меня во сне, поскуливала и, может, даже бормотала (собаки умеют бормотать? звучало именно так), а потом снова проваливалась в сон.
В 19:29 зазвонил будильник на телефоне. ВРЕМЯ ВОДЫ!!! Я тихонько взвизгнула. Рози подняла голову.
— Подруга, не суди меня, — сказала я ей.
В 19:30 я наполнила ей миску, запустила быструю мойку в посудомойке, смыла в туалетах и пошла наверх в душ. Трубы гремели. Старый дом, сказала я себе. Странная акустика.
Я наполнила силиконовую форму для льда у раковины, немного воды плеснуло на пол, и Рози тут же набросилась на неё, с энтузиазмом вылизывая плитку. В восемь я убедилась, что ничего не течёт. Трубы затихли. Рози забралась на диван, положила подбородок мне на колено и глубоко вздохнула. Первый вечер вышел очень приятным.
Утреннее водное окно я проспала.
На шесть минут! Я открыла глаза в 8:06 и тихо выругалась, чтобы не разбудить Рози, которая к тому времени занимала 80% кровати. Я подумывала всё равно принять душ. Потом вспомнила лицо хозяйки, когда она стучала по листку на холодильнике, и передумала.
Бутилированная вода, чтобы почистить зубы. Одна салфетка из пачки под раковиной. Я написала ей: Простите лол я проспала водное окно. Можно сейчас в душ или подождать до вечера?
Почти сразу: Подождите до вечера, пожалуйста. Потом, через несколько секунд: Ничего не включайте.
Ладно, подумала я. Хорошо.
Я сварила кофе на бутилированной воде и пошла за льдом. Форма была пустой.
Я стояла перед морозилкой с открытой дверцей и соображала. Я же её наполнила. Правда? Да, я точно помню, как наполняла её, помню, как плеснула вода, помню, как Рози за мной подтирала. Я вытащила форму. Она была сухая, как кость.
Около одиннадцати Рози начала ходить за мной из комнаты в комнату. В мой первый приезд она тоже ходила за мной повсюду, но была совершенно расслабленной. Сейчас было иначе. Она за мной наблюдала. Я предлагала ей еду, прогулку, любимую уточку. Ничего не помогало. В конце концов она пошла на кухню и встала у своей миски с водой.
Миска была пуста.
Я налила воды из канистры из кладовки. Она пила, казалось, очень долго. Потом пошла за мной обратно в гостиную и один раз посмотрела на прачечную, прежде чем лечь. Плёнка на дверном проёме висела совершенно неподвижно.
Днём пропали влажные салфетки. Я проверила под раковиной, в обеих ванных, в своей спальне, в мусоре. Я даже проверила лежанку Рози, предположив, что она решила взбунтоваться и стащить 48 влажных салфеток. Я посмотрела на неё прищурившись. Она склонила голову набок.
Растения выглядели неправильно, все до одного. Листья скрутились, земля отошла от краёв горшков. Я написала хозяйке: Полить растения? Через час: Нет. Не трогайте их, пожалуйста.
— Странные у тебя люди, — сказала я Рози. Её хвост один раз стукнул, а глаза она так и не открыла.
В 19:30 в тот вечер я открыла кран на кухне.
Рози тут же проснулась. И клянусь, дом тоже проснулся. Вода хлынула по кухонной стене, над головой, под полом, пронеслась из конца в конец, как что-то, что ждало и теперь наконец пришло в движение. Потом всё успокоилось. Я наполнила Рози миску, смыла в обоих туалетах, запустила посудомойку и встала под душ.
В 19:57 я услышала из коридора резкий лай.
— Почти всё! — крикнула я.
Ещё лай. Я выключила воду и отдёрнула штору.
Рози стояла в паре шагов от двери ванной, прижав уши, и смотрела мимо меня внутрь.
Вода стекала по ванне в слив. Я вытерлась, оделась и пошла за Рози вниз, там мы и спали.
Я проснулась в 1:16, потому что захотела в туалет. Вспомнила правило и не стала смывать, но по привычке чуть не открыла кран над раковиной. Пальцы уже лежали на ручке, прежде чем мозг сообразил. Я потянулась за дорожными салфетками, которые принесла наверх.
Тогда-то я и нашла пропавшую пачку. В мусорном ведре в ванной. Надорванную с одной стороны. Пустую. Сорок восемь салфеток пропали, внутри пачка была сухой и шуршала, как бумага.
Я стояла и смотрела на свои руки. Кожа вокруг костяшек побледнела и натянулась. Между указательным и большим пальцем начинали появляться трещинки. Я втёрла лосьон и вернулась в постель.
В 2:37 включился душ.
Целых десять секунд я лежала в кровати, а Рози стояла рядом с кроватью и молчала. Ни звука. Просто стояла в темноте и смотрела на дверь.
Я встала. Она за мной не пошла.
— Эй? — сказала я в коридор, пока вода шипела по ванне. Четыре шага к ванной, и телефон завибрировал.
Хозяйка. Вы пользуетесь водой?
Я остановилась. Нет. Душ включился сам.
Без малейшей паузы: Не заходите туда. Потом: Держитесь подальше от слива.
За шторкой в ванной что-то шевельнулось. Нижний край шторки втянулся внутрь, к ванне, замер, как задержанное дыхание, а потом отпустил. Снова телефон: Дверь в ванную закрыта? Нет. Закройте её, не заходя внутрь.
Я протянула руку за косяк и ухватила край двери. Закрывая её, я посмотрела в сужающуюся щель: вода колотит по ванне, слив издаёт мокрый глотающий звук, а в дальнем конце что-то бледное и плоское втягивается обратно к сливу, двигаясь без конечностей, как пятно, расползающееся задом наперёд. Я закрыла дверь. Мы с Рози остались в спальне. Душ работал минуты, которые показались вечностью. Потом выключился.
В 7:41: Вы воспользовались утренней водой?
Нет.
Зазвонил телефон.
— Вам нужно пользоваться окнами, — сказала она.
— Что было у меня в душе прошлой ночью?
Тишина.
Я рассказала ей про лёд, салфетки, дважды пропавшую воду из миски Рози, звук в сливе. Пока я говорила, я смотрела на свои руки, на новые трещинки на костяшках, и тут что-то щёлкнуло.
Эти окна были графиком кормления. Чему-то в этом доме нужна была вода, как любому существу нужна еда, и, пропустив утреннее окно, я оставила его голодным, и оно пошло искать. Лёд. Салфетки. Миска Рози. Растения. Оно подъедало, пока дожидалось настоящей еды.
— Сегодня вечером пользуйтесь водой, — сказала она.
— Почему вы не сказали мне, что это такое?
Она повесила трубку.
Я стояла с трескающимися руками, Рози прижималась к моей ноге, я посмотрела на морозилку и открыла её. Форма была пуста, иней исчез, вся морозилка изнутри была сухой, как кость.
Я решила, что пора уезжать.
Я собрала сумку. Потом пошла наверх в последний раз сходить в туалет.
И смыла.
Я даже не могу объяснить, как так вышло. Два дня соблюдения правил, тварь в сливе, что-то бледное, ползущее по моей ванне в 2:37, а рука просто сделала то, что делает всегда. Я не могла перестать себя корить. Унитаз смыл. Бачок наполнился. Где-то глубоко в стене пришла в движение вода.
Внизу включился кран на кухне.
Рози залаяла. Гостевая ванная. Хозяйственная раковина в прачечной. Что-то ударило в плёнку на том проёме, раз, потом ещё раз. Я сбежала вниз: кран хлещет на полную, Рози лает. А потом трубы начали стучать, громко. Кухонная стена. Дальше по линии. Прачечная. Стена прямо у меня за спиной, так близко, что отдавалось в зубах.
Рози попятилась к входной двери.
Все краны разом остановились.
Потом наверху включился душ.
Из-под плёнки прачечной показалась тонкая полоска воды. Она не то чтобы растекалась. Она двигалась, пересекая паркет, прямо к миске Рози, которая снова была пуста. Вода коснулась её, и миска сдвинулась на сантиметр.
Рози закричала. Я много раз присматривала за животными. Именно благодаря моему резюме мне и досталась эта работа. И всё же такого звука я никогда не слышала. Это был звук откуда-то древнее любой собаки, какую я встречала, из той части Рози, которая ещё помнила, что жило в тёмных лесах до того, как появились собаки. Я открыла входную дверь, она побежала, я побежала за ней и не оглядывалась.
Мы сидим в моей машине на подъездной дорожке.
Душ наверху проработал ещё минут двадцать, потом выключился. На кухне загорелся свет. У подъездной дорожки заработала поливалка, одна-единственная, медленно поворачиваясь: газон, тротуар, дорожка. Щелчок. Чуть дальше. Щелчок. Она остановилась, когда повернулась к моей машине. И так и замерла.
19:18. Окно откроется в 19:30.
Руки у меня в плохом состоянии. Появляются трещины, а там, где трещины пересекаются, выступают маленькие тёмные бусинки крови. Я за весь день ничего не пила и только сейчас это понимаю.
Я достала телефон и искала все возможные логические объяснения. Ничто и близко не объясняло этого. Потом я провалилась в кроличью нору и стала искать всех водяных духов и иссушающих существ, каких только могла найти. Тидди Мун, серое существо из болотных вод Линкольншира, которое нужно было задабривать в определённые часы, иначе оно забирало скот, здоровье и влагу, пока его снова не накормишь. Водник и водяной, славянские духи, которые собирают причитающееся им в банки на дне рек, голодные и опасные, когда платежи прекращаются. Десятки существ в десятках традиций, живущих в трубах и колодцах. Ни в одной не упоминаются формы для льда. Ни в одной не упоминаются влажные салфетки или морозилка, вылизанная дочиста от инея.
Рози поставила лапу на центральную консоль.
Она посмотрела на меня здоровым глазом, а левый делал свою обычную слегка расфокусированную штуку, следя за чем-то у меня за плечом. Она издала звук. Тихое, низкое, грустное поскуливание. Она точно знает, где её уточка, и спрашивает меня, так прямо, как только умеет, пойду ли я за ней.
Её любимая уточка. Та, что когда-то была жёлтой. Та, которую она каждый раз кладёт рядом с миской для воды, параллельно плинтусу. Та, что у неё с двух лет, судя по записке, которую оставила хозяйка.
Я не… храбрая. Я не смотрю ужастики, я вздрагиваю от громких звуков, однажды я сделала крюк в двадцать минут, потому что улица ночью выглядела незнакомой. Но Рози смотрит на меня одним ясным глазом и одним мутным. Хоть ей и двенадцать, глаза у неё всё ещё щенячьи.
19:29. Минута до окна.
В 19:30.
— Барышня, чего я только ради тебя не сделаю.
Я открыла дверцу машины. Поливалка не шевельнулась.
Входная дверь была не заперта. Я толкнула её. На кухне горел свет. Плёнка на прачечной не шевелилась. В доме было тихо. Сердце у меня колотилось.
Уточка лежит посреди коридора. Ровно по центру, на одинаковом расстоянии от каждой стены.
Я пересекла коридор. Подняла её. Развернулась, вышла, закрыла за собой дверь и с облегчением выдохнула.
В машине Рози села. Я протянула ей уточку, она подалась вперёд и понюхала её, тщательно обследуя носом куда дольше, чем нужно. Потом осторожно взяла её и держала так же, как держала, когда я приехала, в дверях, с разъезжающимися на паркете лапами, только на этот раз хвостом не виляла. Она просто держала свою любимую игрушку и смотрела на дом.
Раньше уточка была на ощупь влажной. Рози залюбила её до влажной серости, подумала я, когда впервые её увидела.
Теперь она уже не такая. Она легче, чем должна быть. Сухая насквозь.