Пугало смотрело не в ту сторону.
Сильвия замерла, не вынув ключ из замка.
— Кто его развернул?
Оно стояло на последней высокой грядке, у живой изгороди. Коричневый пиджак, старые брюки, шляпа на голове из мешковины. Обычно оно смотрело на изгородь, спиной к двери. Этим утром оно глядело прямо на нас.
И руки у него висели вдоль тела. Вообще-то под одеждой была простая пластиковая рама, прикрученная стяжками к колу, с перекладиной вместо рук, и к каждому её концу была привязана старая садовая перчатка. Перекладина то и дело сползала, и Сильвия вечно её поправляла. Я решила, что она опять сползла. Меня больше занимало что-то белое за второй грядкой. Оказалось, табличка от растения.
Я медсестра в закрытом психиатрическом отделении на юге Италии. Наш дворик находится тремя этажами ниже отделения, и из его окон дворика не видно. Перед тем как спустится садоводческая группа, одна из нас проходит по дворику и проверяет, не перебросили ли что-нибудь через ограду. Пачки от сигарет, банки, всё, чем пациенты могут себе навредить. Изгородь мы тоже проверяем.
Вторая ждёт у двери с ключами и отделенческим телефоном.
В ту пятницу шестеро пациентов сидели наверху с Нунцией, нашей старшей медсестрой, и Ирене, ещё одной медсестрой. Как только я скажу, что всё чисто, Сильвия позвонит, чтобы они спускались.
Садоводческую группу вела она. Пугало было её, в одежде, в которой её отец когда-то работал у себя в огороде. Она называла его стариком и сердилась, когда кто-нибудь надвигал ему шляпу на зелёные глаза, которые она нарисовала на мешке.
Этим утром поля шляпы были опущены.
— Я его разверну, — сказала я.
Я проверила первые три грядки, подобрала табличку и положила её на стол для рассады. Потом пошла в дальний угол.
Вблизи пиджак выглядел слишком туго набитым. Из манжет торчала солома. Я подумала, что кто-то подкладывал её в среду, на занятии.
Я взялась за рукав, чтобы повернуть пугало обратно к изгороди.
Перчатка схватила меня за запястье.
Я дёрнула руку, думая, что за что-то зацепилась. Тогда пальцы сжались, каждый отдельно, и сквозь ткань я ощутила тепло ладони.
— Оставь как есть.
Мужской голос, приглушённый мешком.
Я попыталась вырваться. Он шагнул с грядки, не отпуская меня.
— Сильвия.
Вышло слишком тихо. Я повторила, и она побежала ко мне.
Жаль, что я не велела ей оставаться у двери. Вместо этого я её позвала, как будто это было что-то, в чём она могла помочь мне разобраться.
Она схватила меня за плечо. Его свободная рука поймала её запястье и прижала пальцами витой шнур с ключами.
Какое-то мгновение никто из нас не двигался. Сильвия смотрела на перчатку у себя на руке. Потом она издала звук, какого я от неё никогда не слышала, и рванулась назад так, что шнур растянулся.
Он оттолкнул её.
Она налетела на стол для рассады. Упал лоток, и грохот, похоже, привёл её в чувство.
— Внутрь, — сказала я ей. — Запри. Зови на помощь.
Она медлила.
— Иди!
Я смотрела, как она добежала до двери. Когда в замке повернулся ключ, мне стало легче, может, на секунду.
Потом он взялся второй рукой выше моего локтя и вывернул мне руку поперёк груди.
Я согнулась, чтобы ослабить давление. Он шагнул назад, и мне пришлось идти за ним.
На работе нас учили освобождаться от захвата за запястье. Я попробовала провернуть руку в сторону его большого пальца, но он всё задирал мой локоть. Плечо болело так, что довести движение до конца я не смогла.
Я ударила его свободной рукой. Костяшки попали во что-то твёрдое под мешковиной. Его голова дёрнулась вбок, он охнул, но не отпустил. Я размахнулась ещё раз и попала по воротнику.
Он протащил меня ещё на шаг.
Я упёрлась пяткой в деревянный бортик грядки. Он дёрнул дважды. На второй раз в плече что-то сместилось, и я услышала, как умоляю его перестать.
Он ослабил хватку ровно настолько, чтобы я выпрямилась.
И дёрнул снова.
Сильвия стояла за окошком с армированным стеклом и говорила в телефон. Я видела, как шевелятся её губы. Я всё равно кричала, звала её.
Пятка соскользнула с бортика.
Мы спиной вперёд ввалились в изгородь. Ветки оцарапали мне лицо, и я ухватилась за них, сколько попало в горсть. Они гнулись за нами. Я попробовала перехватиться ниже, где они толще, но он опять вывернул мне руку, и пальцы разжались.
Он ни разу не оглянулся.
Я думала, сейчас мы упрёмся в ограду. Вместо этого он задом прошёл в дыру в ней, отодвинув ботинком отогнутый лоскут сетки. Моё плечо прошло следом.
За ним была служебная дорога.
Тогда я закричала по-настоящему. До этого я пыталась высвободить руку. Теперь я пыталась удержать во дворике хоть какую-то часть себя.
Я вцепилась в ограду свободной рукой. Проволока распорола мне форму на спине. Он дёрнул, и одна нога у меня оторвалась от земли.
С грохотом распахнулась дверь дворика.
Сильвия выкрикнула моё имя. За ней бежала по дорожке Нунция.
Его хватка ослабла. Я рванулась, и вдруг оказалось, что рваться не от чего. Я упала спиной в ветки.
Когда я подняла голову, он был уже на той стороне дороги. Коричневый пиджак исчез между двумя машинами техслужбы.
Я попробовала встать, но ноги не слушались. Нунция всё повторяла, чтобы я лежала где лежу, и меня это злило, потому что я и так никуда не собиралась.
Под изгородью валялась его шляпа, и в ней остался мешок. Видимо, когда он развернулся, чтобы бежать, мешковина зацепилась за проволоку и слетела у него с головы. Я в это время лежала на спине в ветках. Его лица я не видела. Никто не видел.
Сильвия подняла шляпу и тут же выронила.
Под нарисованными зелёными глазами кто-то прорезал две дырочки поменьше. Их скрывала тень от опущенных полей.
Она сидела рядом со мной, пока Нунция вызывала охрану. Ключи так и висели у неё на запястье. Они звякали при каждом её движении, и она зажала их между коленями.
— Я заперла дверь, а ты осталась снаружи, — сказала она.
— Я сама тебе велела.
— Знаю.
Охрана нашла пластиковую раму по ту сторону ограды, в высокой траве вдоль служебной дороги. Стяжки были срезаны, одежда с неё снята.
Рядом трава была примята пятном длиной примерно в человеческий рост. Вокруг валялись пустые бутылки из-под воды, много. Одни выглядели новыми. Другие пролежали на солнце так долго, что этикетки выцвели добела.
Дыра в ограде была настолько старой, что на отогнутых концах проволоки скопилась грязь. Один из охранников сказал, что по этому нельзя понять, когда её прорезали. Он вправил лоскут на место, и тот лёг заподлицо с остальной сеткой. Изнутри, сквозь изгородь, это выглядело просто как ограда. Камер на этом участке дороги не было.
Кто угодно мог приходить и уходить через эту дыру, ни разу не зайдя в больницу.
Сильвия сказала, что в четверг двориком не пользовались. Последнее занятие было в среду.
— Тогда его проверяли? — спросил охранник.
Она посмотрела на меня.
— Да, — сказала я. — Я проверяла.
В приёмном покое мне пришлось просить, чтобы кто-нибудь помог снять форму. Запястье распухло, и рука толком не поднималась. Переломов не нашли. Мне обработали царапины на спине, и я сидела, дожидаясь бумаг, с пустым висящим рукавом.
Я всё прокручивала в голове проверку в среду. Вспоминать было почти нечего. Я прошла по дорожке, осмотрела грядки и проверила вдоль изгороди. Пугало смотрело куда надо. В этом я была уверена.
Полицейский попросил фотографию одежды. Вечером Сильвия перебрала папку садоводческой группы и прислала мне один снимок раньше, чем отправила его в полицию.
Он был сделан в среду.
В то утро мы заказали пациентам и персоналу бриоши с мороженым. Сильвия решила, что можно поесть на воздухе, а потом заняться грядками. Больничное кафе прислало пакет с бриошами и мороженое в контейнерах, уложенное в пенопластовый ящик с аккумуляторами холода. К десяти уже стояла жара, поэтому Сильвия поставила ящик в единственную тень во дворике, под изгородью у конца последней грядки, и там же начиняла бриоши по одной, чтобы мороженое не растаяло.
Ирене заляпала шоколадом форму на груди. Один пациент предупредил её, что, если тереть, будет только хуже. Она ответила, что умеет чистить рубашки, потёрла, и стало хуже.
Он так хохотал, что ему пришлось положить бриошь.
Вот такую среду я помнила.
Потом я разглядела четвёртую грядку.
Пугало смотрело на изгородь, как я и помнила, но руки у него висели вдоль тела. Пиджак на спине был набит туго. Шляпа сидела низко.
Позвонила Сильвия.
— Посмотри на его ноги.
Я увеличила снимок. Из-под одной брючины, в просвете между растениями, белел край ботинка.
— Ты надевала на него обувь?
— Нет.
Она прислала фотографию с предыдущей недели. По обе стороны кола висели пустые штанины. Пиджак плоско лежал на перекладине, рукава были растянуты в стороны.
Я поставила два снимка рядом на ноутбуке.
В среду на грядке кто-то стоял.
Сильвия всё ещё была на линии.
— Шляпу я видела, — сказала она. — И руки. Я собиралась его поправить, когда закончу с бриошами.
— Но не поправила.
— Нет. Кому-то понадобилось в туалет.
Какое-то время мы обе молчали.
Я весь день думала, что, обрати я в пятницу внимание на руки, ничего бы не случилось. Сильвия заметила их в среду. Потянись она сдвинуть шляпу повыше, её рука легла бы ему на лицо, а пациенты стояли в паре шагов за её спиной. Теперь я была благодарна, что кому-то понадобилось в туалет.
Когда мы закончили разговор, пришли ещё снимки. Сильвия пересылала в полицию всё, что было снято тем утром, и мне отправляла тоже.
Кусты помидоров, и рука пациента отводит стебель в сторону. Первый спелый перец. Ирене позирует с шоколадным пятном, уперев руку в бок и пытаясь выглядеть строгой.
Четвёртая грядка попала на задний план нескольких снимков. Между кольями можно было различить шляпу или часть коричневого пиджака, а под ним белый угол пенопластового ящика. Каждый из нас подходил к этому ящику хотя бы раз. Сильвия простояла возле него добрых полчаса, начиняя бриоши.
Мне приходилось напоминать себе, что фигура над ящиком — человек. Эту фигуру в углу я знала много лет.
Знали не все. Одного мужчину из группы положили к нам неделей раньше, и в ту среду он впервые оказался во дворике. Пока Сильвия ещё возилась с бриошами, он спросил, а разве тот человек в углу не будет.
Сильвия ответила, что это старик и что он отвечает за помидоры. Пациент кивнул и вернулся к мороженому.
К этому я возвращаюсь снова и снова. Наконец-то кто-то посмотрел в угол и увидел человека. А человек в углу стоял достаточно близко, чтобы это услышать.
Потом я дошла до снимка, который Сильвия сделала после того, как кто-то уронил мороженое.
Это я тоже помнила. Пациент уронил его прямо у ящика, едва Сильвия передала ему бриошь, и всё извинялся. Ирене сказала, чтобы перестал, это всего лишь мороженое, и пошла за бумажными полотенцами.
На фотографии она сидит на корточках у последней грядки и вытирает плитку. Одно колено на земле, другое поднято. Рот открыт: она разговаривает с кем-то за кадром.
Над ней коричневый рукав.
Перчатка висит сразу за её плечом. Так близко, что, вставая, ей пришлось бы шагнуть вперёд, чтобы её не задеть.
На всех остальных снимках шляпа обращена к изгороди. На этом она наклонена вниз, к её макушке.
Я перезвонила Сильвии.
— Ты отправила это Ирене?
— Ещё нет.
Я чуть не попросила её не отправлять. Как будто Ирене будет в большей безопасности, если никогда не увидит, как близко она стояла.
— Надо ей сказать, — проговорила я.
Сильвия спросила, буду ли я рядом, когда она ей расскажет. Я ответила, что буду.
После разговора я оставила ту фотографию открытой. Я помнила, как Ирене стояла там на коленях. Помнила, как кто-то просил ещё салфеток, а Сильвия пересчитывала всех по головам, чтобы понять, кто ещё ждёт. Он стоял прямо над ящиком, пока мы спорили, не забыло ли кафе положить фисташковое.
Не знаю, сколько он там пробыл. Когда мы ушли, он мог вылезти из одежды, а мог пройти сквозь ограду прямо в ней. Сверху дворика не видно. Ничто не обязывало его стоять там до пятницы.
Но он видел, как я делаю проверку. Он смотрел на изгородь. Я проверяла изгородь. Я наверняка стояла прямо перед ним, с той стороны, где глаза.
Двери он оттуда видеть не мог. Ему и не нужно было. Он слышал ключи Сильвии. Слышал, как я сказала ей, что всё чисто, перед тем как она позвонила в отделение.
В пятницу он повернулся к нам лицом.
Сначала я думала, что ему хотелось лучше видеть дверь. Теперь думаю, что ему просто нужно было выглядеть неправильно. Все знали, что старик смотрит на изгородь, и тот, кто делает проверку, подойдёт и поставит его как надо.
Я даже сказала это вслух. «Я его разверну».
Мешок и шляпу оставила у себя полиция. Насколько нам известно, имени у них до сих пор нет.
Сильвия как-то спросила, надеются ли они вернуть пиджак.
Она извинилась раньше, чем полицейский успел ответить. Он сказал, что извиняться не за что.
Дворик был закрыт три недели, пока меняли ограду. Заявка на камеры вдоль служебной дороги до сих пор ждёт чьей-то подписи.
Когда я предложила расчистить четвёртую грядку, Сильвия сказала, что уже это сделала. Она посадила там зелень, то, что пациенты смогут использовать на кулинарных занятиях.
В первое утро, когда мы туда вернулись, она протянула мне ключи.
— Возьми ты.
— Ты же идёшь со мной.
— Знаю. Всё равно возьми.
Я надела шнур на запястье. Мы вместе прошли по дорожке, проверили за грядками, посмотрели сквозь изгородь на новую ограду. Я заставила себя простоять в углу столько, сколько понадобилось, чтобы осмотреть его весь.
Когда мы вернулись к двери, Сильвия позвонила наверх.
Пациенты спустились с Нунцией и Ирене. Надо было высадить рассаду, а у одной лейки лопнуло дно. Я пошла за другой. Когда я вернулась, кто-то уже жаловался, что на четвёртой грядке так и нет пугала.
Сильвия сказала, что зелень обойдётся без него.
Полиция попросила её ещё об одном. Они хотели, чтобы она просмотрела всю папку, каждое занятие с тех пор, как впервые поставила старика на ту грядку, и отметила все снимки, на которых у него опущены руки.
Отмеченные она отправила в полицию. Мне на этот раз не прислала.
Я как-то спросила, сколько она отметила. Она сказала, что отдала всё полиции.
Я сказала, что спрашивала не об этом.
— Первый снят тем летом, когда я его там поставила, — ответила она и вернулась к рассаде.
После этого я думала о перекладине. Сильвия поправляла её столько, сколько я там работаю. Каждые несколько недель мы обнаруживали, что руки висят, а пиджак сидит на раме криво, и она цокала языком и выпрямляла его. Не раз ей приходилось менять стяжки.
Мы всегда валили на ветер.
Двориком мы пользуемся по-прежнему. Проверки занимают больше времени, и делаем мы их вдвоём. Обычно по утрам, когда спускаются пациенты, я могу спокойно заниматься группой.
Среду оставить в покое труднее. С пятницей мне всё ясно: его руки, ограда, открывающаяся дверь. Среда возвращается обычными кусочками. Ирене трёт рубашку. Кто-то просит ещё салфетку. Я стараюсь доесть мороженое, пока оно не потекло по руке.
Я помню, где стояла и с кем говорила. Помню даже, как радовалась, что нам в кои-то веки удалось вывести на улицу всех.
Потом я смотрю на фотографию Ирене, и приходится проходить через всё заново. Потому что, когда я вспоминаю то утро, пугало по-прежнему пустое.
В этом дворике я годами проводила утро за утром. И все эти утра помню одинаково.
Старик всегда пустой.