Я десять лет был священником. За это время я принял очень много исповедей. Меня часто привозили к людям, отбывающим срок за самое страшное, что только бывает, к по-настоящему заблудшим душам. И они вливали в меня каждую тошнотворную подробность содеянного. Делились даже тем, за что их не судили. Разумеется, каноническое право запрещало мне что-либо из этого разглашать. Так что все те забытые тела останутся в земле и навсегда останутся во мне. Я был для них спасательным плотом в море греха, от меня ничего не скрывали. Кроме одного случая.
Человек по имени Майкл. Ему было всего двадцать четыре, когда его осудили. Он растлил и убил четверых детей, в этом были уверены все. Тела были закопаны у него на заднем дворе, и полиция нашла у него непристойные фотографии, которые он сделал. И всё же, когда я встретился с ним после того, как ему дали пожизненное, он по-прежнему всё отрицал. Он подробно рассказывал мне, как им якобы овладел дьявол и заставил сделать всё, в чём его обвиняли. Он ушёл в себя и безумными историями заслонялся от ужаса того, что совершил. При этом заявить о невменяемости он своему адвокату не позволил.
«Я не сумасшедший, сэр, и скорее умру, чем скажу, что сумасшедший».
Этой истории он держался на всех наших многочисленных встречах. В конце концов мне пришлось начать отказываться от свиданий с ним: есть предел тому, сколько такого может вынести человек, даже священник. Вскоре после этого я оставил сан, по другим, личным причинам, о которых здесь говорить не стану. Всё это к тому, что его я меньше всего ожидал увидеть вчера у себя на пороге.
Я готовил на кухне ужин, когда позвонили в дверь. Я давно ждал важную посылку, поэтому открыл не раздумывая. Очень жаль, что не подумал, потому что передо мной стоял Майкл. По неведомой мне причине здесь оказалось воплощение всего, что я считал жестоким и злым. Но в глазах у него не было адского пламени, и вороны не каркали, возвещая его приход. Передо мной стоял уничтоженный человек. Немытый, с длинными чёрными волосами, беспорядочно рассыпанными по плечам. Он рассказал мне, что наконец нашли настоящего виновника преступлений, в которых обвиняли его, и тот в мельчайших подробностях изложил полиции, как подставил Майкла. Всё это, конечно, было нелепо. Он был так же безумен, как и при нашем знакомстве. Он теперь даже не держался прежней истории: а как же его якобы одержимость? Должно быть, он сбежал, это объясняло бы его жалкий вид. Но зачем приходить сюда?
«Сказать по правде, у меня больше никого нет, отец. Мать отреклась от меня вскоре после ареста, а тех, кого вы назвали бы друзьями, у меня не водится».
Не знаю, почему я это сделал. Может, дело было в давней вине за то, что я оставил сан, и в том, как он назвал меня отцом, с такой надеждой и благоговением. А может, я утратил осторожность из-за ужасного настроения, в котором пребываю уже давно. Как бы то ни было, вопреки всякому здравому смыслу я его впустил.
Проводив его в дом, я вернулся на кухню. Особого аппетита у меня уже не было, мне куда интереснее было за ним наблюдать. Из дверей кухни была видна гостиная, где сидел Майкл. Так я и следил за ним, пока доготавливал, и каждую секунду ждал, что он выхватит из-под куртки нож и бросится на меня. Но этого не случилось. Он сидел вполне чинно и лишь изредка поглядывал на меня, будто тоже наблюдал. Закончив, я наконец вернулся в гостиную и спросил, не хочет ли он поесть. Несмотря на мои уговоры, он наотрез отказался. Не думаю, что он в последнее время ел горячее, но настаивать мне не хотелось, и я оставил его в покое.
Какое-то время мы сидели молча, пока я ел. Он всё так же сидел без дела и с любопытством оглядывал комнату. Особенно его, казалось, занимали фотографии моей семьи в рамках. Тогда-то я наконец и задумался над главным вопросом. Откуда он узнал, что я здесь живу? Ни на одной из наших встреч я ни разу не упоминал свой дом. Отчасти мне не хотелось спрашивать: вдруг это испортит ему настроение. Но вопрос не уходил, он грыз меня изнутри.
«Скажите, Майкл, если вы не против. Как вы узнали, где меня искать?»
Он подробно рассказал, как несколько дней после освобождения бродил по улицам, а потом вспомнил наши встречи. Сказал, что они были для него большим утешением, пока он сидел, и что я единственный относился к нему по-доброму. В людях он явно разбирается неважно: я тоже помню те встречи, я боялся его до ужаса. Дальше он рассказал, что пошёл в мою прежнюю церковь и спросил обо мне. И что другой священник дал ему мой адрес. Неужели я и правда на это поведусь? Этот человек, в конце концов, патологический лжец. Я знал одно: я намерен был позвонить в свою бывшую церковь и не слишком любезно высказаться о том, что мой адрес раздают осуждённым. Если мне вообще представится такая возможность.
Когда я доел, Майкл наконец задал вопрос, который явно собирался задать с самого прихода.
«Простите, что спрашиваю, и вы вправе послать меня на хер, но раз уж сегодня такой жуткий холод…»
Я знал, что к этому идёт, и изводил себя, обдумывая ответ. Ведь если его история правдива, передо мной невиновный человек, которому нужна помощь. А если и нет, разве мой долг священника не велит помочь этому человеку? Что я несу? Нет у меня никакого «долга священника», я не священник. В моём доме обезумевший убийца. Хотя особенно обезумевшим он не выглядел. В конце концов я отправил его наверх принять душ, а сам остался думать.
Через десять минут он спустился, завернувшись в полотенце, которое я ему дал. Пока он мылся, я достал для него комплект своей чистой одежды, подарок на прощание. Я решил, что подвергать себя опасности ради этого человека в мой «долг» не входит, но такую любезность оказать ему я всё же могу. Я как раз собирался всё это ему сказать, когда он повернулся, чтобы пойти наверх переодеться, я увидел его спину и замер на месте. По всей спине у него шла страшная рана, словно его разрезали вдоль хребта и развернули кожу в стороны. Только зажила она не так, как заживают раны, без обычных рубцов. Выглядело это так, будто кожу заварили наглухо, и плоть сама стежком сплелась поверх раны. Это после издевательств в тюрьме? Все знают, как заключённые обходятся с теми, кто сел за детей. Мог ли я выставить человека в таком состоянии обратно на улицу? Может, он и правда невиновен: в церкви ведь поверили его рассказу настолько, что доверили ему мой адрес. Я постелил ему на диване.
В ту ночь я долго не мог заснуть. При каждом стуке и скрипе я подскакивал, думая, что это он поднимается по лестнице меня зарезать. Но в конце концов я сдался усталости и уснул. Не знаю, сколько я проспал, прежде чем меня разбудил голос. С минуту я продирался сквозь сонную муть, пока не разобрал слова. Это был Майкл.
«Отец, вы не спите?»
Мне понадобилось мгновение, чтобы проглотить страх, и только потом я ответил.
«Не сплю».
«Вы помолитесь за меня, отец?»
Ещё мгновение. Я не сказал ему, что больше не священник. Наверное, зря.
«Помолюсь».
Тут же зашаркали шаги: кто-то спускался по лестнице. Спросонья мне показалось, что он зовёт снизу. Нет, он стоял у моей двери. Прошло ещё много времени, прежде чем я заснул снова.
Тогда мне начал сниться сон. Помню, в ту минуту мне казалось, что сон этот невероятно яркий и важный. Но теперь я помню только конец. Я снова стоял перед своим приходом. Я читал проповедь, но на меня никто не смотрел, каждый был поглощён своим разговором. Потом земля затряслась. Я проснулся. Трясти не перестало. Что-то трясло мою кровать. В спину вдавилась тяжесть. Горячий воздух лизнул шею у основания. Прошло ещё мгновение, прежде чем я понял, что это. Кто-то забрался ко мне в постель. Прямо у меня за затылком Майкл прошептал:
«Так холодно…»
Я не мог пошевелиться. Тело наполнил такой ужас, что меня едва не вырвало. Я просто ждал, как человек на плахе. Должно быть, прошёл час, прежде чем я снова стал владеть собой. Я решил, что он, наверное, уже уснул, потому что он заворочался и стал тыкаться мне в спину. Я медленно приподнялся, чтобы уйти, и резко обернулся посмотреть на него. Это было ошибкой. Он смотрел на меня в упор. Он не поднялся, чтобы меня остановить, только проводил моё движение взглядом. Я скользнул обратно в постель, уверенный, что, если уйду, он непременно разозлится и убьёт меня. Когда я снова улёгся, его руки медленно обвились вокруг моей груди и притянули меня к нему. Так я и пролежал без сна до утра, всё время чувствуя на себе его дыхание. Я часто поворачивался к нему лицом, снова замышляя побег, но стоило мне встретить этот безмолвный взгляд, как вся храбрость меня покидала.
Только когда солнце поднялось настолько, что вся комната залилась светом, я нашёл в себе силы встать с постели. Но его там уже не было. Это ужаснуло меня больше всего: значит, он где-то прячется и ждёт. Почему ему так нравится меня мучить? Чем я это заслужил? Я осторожно вышел на лестничную площадку. Прокрался вниз по ступеням. Потом через гостиную. Кухня. Ванная. Никого. Успокоиться я всё равно не мог. Я выскочил через парадную дверь и сел в машину. Даже глянул в зеркало заднего вида, ожидая, что он кинется на меня с заднего сиденья. Я разблокировал телефон и яростно набрал номер местной тюрьмы. Как я вспомнил его теперь, спустя столько времени после службы, не знаю. Он словно сам всплыл в памяти в трудную минуту. В трубке раздался женский голос. Я стал лихорадочно расспрашивать её о Майкле. Его освободили? Он сбежал? Его считают опасным? Она ответила не сразу. А когда ответила, голос у неё стал мягче, почти пристыженным.
«Мне жаль вам это сообщать, сэр, но Майкл ███████ мёртв».
Она объяснила во всех жутких подробностях, как это произошло. Оказывается, случилась утечка личных данных заключённых. В них были и сведения о приговорах, даже те, что держали в тайне ради безопасности самих осуждённых. Несколько заключённых, пока не установленных, подошли к нему в прачечной. Его забили насмерть. Меня это не потрясло так, как можно было бы ожидать. Я как будто знал, что услышу, ещё когда звонил, а может, с той минуты, как открыл дверь. Всё это казалось теперь таким далёким. Всё казалось далёким. Я медленно, с тяжёлым сердцем вернулся в дом. Меня ждал Майкл, он сидел на диване. Теперь он выглядел таким, каким был на самом деле. Всё тело в рубцах и кровоподтёках. Над бровью рассечение сантиметров пятнадцать длиной, правая скула вдавлена. Его глаза, теперь совершенно бесцветные, смотрели в меня.
Он до сих пор здесь, наблюдает за мной и сейчас. Не знаю, зачем он здесь и уйдёт ли когда-нибудь. Рана на спине никуда не делась, она будто идёт рябью и пульсирует в такт его теперь уже неровному дыханию. Почему та женщина не упомянула, откуда она у него? Мне бы уйти из дома и проветрить голову, но в его взгляде что-то такое есть. Пожалуй, я побуду с ним ещё немного.