Жёлтые глаза в чёрной ночи

Не проходит и дня, чтобы я не услышал во сне, как ломаются кости Илая. Двадцать пять лет я слышу крики, его плач, его кровавый кашель. И рёв той косматой вонючей твари. Жёлтые глаза в чёрной ночи, лес, который разом затихает. Никакая терапия эти сны не сотрёт. Да я, пожалуй, уже и не хочу. Не знаю, смог бы я вообще заснуть без криков лучшего друга. Это всё, что у меня от него осталось. Но врач говорит, что я слишком мало разговариваю с людьми и ни с кем не делюсь тем, что меня мучает. Пора наконец кому-то рассказать. О том, что было между деревьями, и о том, каким я помню лес.

Часть 1. Крики

С Илаем я познакомился во втором классе. Я был шумным и довольно надоедливым клоуном. Девиз у меня был такой: если десять шуток не зашли, а над одной посмеялись, это хороший результат. Учителя мой девиз не ценили совсем. Поэтому меня отсадили от друзей на заднюю парту, к новенькому, с которым пока никто особо не хотел разговаривать. Я стоял с портфелем в руке и разглядывал этого странного мальчика. Маленький даже для нашего возраста, с рыжими, совершенно спутанными кудрями, в дырявой рубашке поло, которая больше подошла бы разорившемуся яппи, чем семилетке. Мальчик поднял на меня глаза.

— Ты сядешь или ещё немного на меня посмотришь?

Удивительно, но враждебности в его голосе не было. Он как будто и правда спрашивал. Я растерялся, помотал головой и пробормотал:

— А, э, прости, то есть да, конечно.

И сел рядом.

— Илай, — сказал он и протянул мне маленькую ладонь.

— Дэниел, — ответил я и пожал её.

— Ты очень громкий, — сказал Илай и как-то неловко улыбнулся.

— Э-э, спасибо?

— Нет, я в смысле, я бы так не решился. Я так не умею, понимаешь. Громко шутить.

Он сник и застенчиво уставился в парту. Я ухмыльнулся.

— С этим я тебе точно помогу!

— Правда? — просиял он.

Мы стали худшим кошмаром наших учителей. Мы стали лучшими друзьями.

Два года спустя мы с Илаем услышали крики из леса. Стоял один из первых осенних дней, когда уже не так тепло. Дом Илая и мой дом стояли на противоположных краях небольшого лесного массива у самого города. Но два этих угла нашего городка были совсем не похожи друг на друга. Мои родители жили в симпатичном месте рядом со школой. Парки, таунхаусы и пожилые джентльмены, выгуливающие уродливых породистых собак, там были обычным делом. А если пойти по тропинке вдоль опушки, попадёшь на другую сторону города. Там криво жались друг к другу многоквартирные дома и старые, давно не знавшие ремонта постройки. В этой части города оставалось всего несколько семей, и почти у всех просто не было выбора. Отец Илая был из таких.

Илай никогда не рассказывал мне, что случилось с его матерью. Я знал только, что живёт он вдвоём с отцом. Отец его был человеком холодным и неразговорчивым. Несостоявшийся писатель, одно время работавший журналистом, он едва сводил концы с концами. Но раньше, говорил мне Илай, отец рассказывал самые чудесные истории. О странных чудовищах и волшебных мирах. Грустные воспоминания, смешные приключения, страшные сказки. А теперь отец замолчал. Теперь он только смотрел в блокнот или на дно бутылки.

Сам Илай ни за что бы этого не признал, но у него был тот же дар. Когда мы после долгой ночи за приставкой оставались друг у друга ночевать, он рассказывал такие же фантастические истории. Иногда я хохотал до колик, а иногда мне хотелось залезть под одеяло так, чтобы друг не заметил, что я чуть не обмочился.

При этом храбрецом Илай не был. Каждый раз, когда мы сидели у меня и ему пора было ехать домой, он просил меня проводить его ещё немножко. Хотел что-то показать или что-то рассказать. На самом деле ему просто не хотелось ехать на велосипеде по старой лесной дороге одному. Даже в девять лет я хорошо его понимал и всегда провожал. Как и в тот день, когда мы услышали крик из леса.

— Ты слышал? — нервно спросил Илай.

Когда раздался этот звук, он остановился и упёрся ногой в землю.

— Кажется, да, — ответил я, вглядываясь в подлесок.

Мы только что катили по ухабистой дорожке вдоль леса, когда из зарослей донёсся гортанный оглушительный хрип. Солнце только-только село, и сквозь кроны пробивались лишь тусклые оранжевые лоскуты света. Теперь мы смотрели в лес, вцепившись в рули, готовые в любую секунду сорваться с места.

И снова. Почти мучительный, во всю мочь, пронзительный и одновременно рокочущий стон раздался совсем недалеко от нас.

— РИ-И-И-И-ИХХХХХ! — неслось из леса.

— Дэниел, Дэниел, поехали!

В голосе Илая была настоящая паника. Он уже снова сидел в седле и готов был умчаться. Но всё смотрел на меня распахнутыми глазами и не мог заставить себя сбежать без меня. Мне тоже было страшно, что уж там. Но что-то меня удерживало. Ядовитое любопытство, которое растёт из детской веры в собственную неуязвимость.

— Я только гляну ещё разок, быстро, — прошептал я и чуть-чуть повернул голову на звук.

Щурясь, я пытался что-нибудь разглядеть в темноте. Из куста, метрах в трёх от нас, на меня смотрели маленькие жёлтые глаза.

— Ох, бля! — заорал я, изо всех сил вскочил на велосипед и крикнул Илаю:

— Гони, гони, гони, гони!

Мы мчались как могли. Крики раздавались прямо за спиной, всё ближе, всё громче. А потом жуткие звуки разом оборвались, как раз когда мы въехали в свет фонаря недалеко от дома Илая. Мы лихорадочно озирались. Оно правда за нами гналось?

— Что это, чёрт возьми, было? — выдохнул Илай, когда мы убедились, что за нами никого нет.

На лице у него виднелись высохшие дорожки слёз. Я оглядел себя. Между ног было мокрое пятно, лодыжки ободраны педалями. Я всхлипнул.

— Можно я от тебя позвоню родителям и останусь сегодня ночевать, Илай? — спросил я, от стыда глядя в землю.

Илай увидел, в каком я состоянии, и положил руку мне на плечо.

— Конечно, дружище, — улыбнулся он из-под потных рыжих кудрей.

Мы пошли к нему. В ту ночь не спал ни один из нас. Оба смотрели в потолок. В Илае засел страх, а во мне закипала злость.

Часть 2. Следы

Мой отец был не таким, как отец Илая. Тот был холодным, вежливым, а выпив, грустнел. Мой был его противоположностью. Громкий, весёлый и неуправляемо вспыльчивый. Всё моё детство прошло в неуверенности и напряжении. Только что папа был самым смешным человеком на свете. Подхватывал нас с младшей сестрой, кружил, играл с нами часами. Но бывали и другие дни. Дни, когда что-то не ладилось у него в клинике. Дни, когда срывались планы. Иногда хватало ушибленного пальца на ноге. Тогда наружу вылезала другая его сторона. Он орал как сумасшедший. Швырял ключи в стену и ругался как сапожник. Но больше всего он не выносил жалости к себе. Много лет спустя я однажды заговорил с ним об этом. Он с сожалением признал, что это у него от собственного отца. Ничего другого он просто не знал. Когда папа был уже на взводе, а мы плакали или ныли, он подходил к нам опасно близко, с багровым лицом. И спокойным, дрожащим, жутким голосом спрашивал:

— Ты правда собираешься сейчас это устроить? А, Дэнни? После такого дня?

А потом вдруг срывался на крик:

— Может, хоть раз перестанешь вести себя как размазня?! Будь мужчиной, Дэниел! Хватит ныть! Смотри проблемам в лицо, а не реви как девчонка!

В ту ночь, когда я лежал в чистых спортивных штанах Илая и смотрел в его потолок, я слышал, как кричит отец. Я не устоял. Я убежал. А так быть не должно. Только не в этот раз. И пока медленно поднималось солнце, у меня сложился план.

Наутро я попрощался с Илаем и сел на велосипед. Мне всё ещё было не по себе, когда впереди показалась старая лесная дорога, но я снова подумал об отце и нажал на педали. Ночью прошёл небольшой дождь, и наших следов в грязи почти не осталось. Но в одном месте кое-что ещё можно было разобрать. Там тянулись две колеи с рисунком наших велосипедных шин. А позади них, между ними и перед ними были глубокие острые вмятины: их оставил кто-то тяжёлый, на маленьких странных ногах.

За нами действительно гнались. Это только укрепило мою решимость. Дома, пока отец был на работе, я перерыл его ящик. Когда-то, когда я был помладше, он мне его показывал. Со времён службы в армии. В самом низу, в последнем отделении, я его нашёл. И вытащил длинный тяжёлый нож для выживания. Длиной почти с моё предплечье. Что бы там ни кричало в лесу, больше я убегать не стану.

Через несколько дней мы с Илаем сидели в школе. На каждой перемене мы почти без умолку шептались.

— Как думаешь, что это было?

— Может, оборотень?

— Хм, но кричало так, будто ему больно.

— А разве оборотни не слишком сильные, чтобы их можно было ранить?

— Может, там был охотник на оборотней?

— Мы бы его услышали, разве нет?

— Тоже верно.

Как только начинался урок, учителя нас одёргивали, и разговор приходилось откладывать.

После школы я затащил Илая за угол дома и открыл портфель. Из кожаных ножен торчала рукоять ножа. У Илая округлились глаза.

— Это же отцовский! Ты его…

— Одолжил, — перебил я. — Илай, давай в выходные пойдём в лес?

Илай отступил на шаг.

— В лес? Ты рехнулся? Зачем?!

Я помрачнел.

— Илай, мы каждый день ездим по этой дороге. Это наша лесная тропа. Нельзя просто взять и отдать её кому-то! Тогда мы больше не сможем ни играть, ни ночевать друг у друга, ничего. Родители нас возить туда-сюда точно не станут. Что бы там в лесу ни сидело, мы пойдём и напугаем его этим ножом до полусмерти. И оно от нас отстанет.

Илай смотрел на меня с сомнением и раздумывал.

— А может, лучше рассказать твоему отцу?

— Нет! — перебил я чуть быстрее, чем надо. — Сами справимся. Как в твоих историях. Вместе или никак, Илай.

Он долго молчал, потом кивнул.

— Ладно, Дэниел.

И, неуверенно улыбаясь, протянул руку.

— Вместе!

Часть 3. Нож

Я пытаюсь написать это уже в четвёртый раз. Дело не в том, что я не помню. Почти каждая мелочь так и стоит перед глазами. Боюсь, я просто не сумею передать словами, что чувствовал там, на дереве, пока мой мир рвался на кровавые куски.

Мы с Илаем пошли в лес в субботу, ближе к вечеру. Велосипеды оставили на опушке. Моим родителям сказали, что я ночую у Илая, а отцу Илая, как всегда, было плевать. У нас были палатка, консервы, фонарики, вода и, главное, нож моего отца. Обоим становилось всё тревожнее. На краю зрения по стволам скользили тени. Шорох в кронах, шорох в кустах. Илай прихватил из дома молоток. Мы оба заткнули оружие за пояс, как рыцари в крестовом походе. И крепко сжимали рукояти.

— А если оно покажется? Что тогда делать? — прошептал Илай.

Я попытался говорить как командир, но вышло жалко.

— Тогда заорём на него, замахаем молотком и ножом, и чудовище убежит.

— А если оно доброе? — предположил Илай.

Я немного подумал.

— Тогда, наверное, не помешает с ним договориться.

Я показал вперёд.

— Вон поляна. Там и встанем.

Мы поставили нашу палатку и умяли первую банку консервов. Потом сели рядом, укрыв колени спальниками, и Илай сочинил одну из своих волшебных историй. Я до сих пор не могу себе простить, что забыл, о чём она была. Сколько ни пытаюсь вспомнить, на этом месте чёрная дыра. Из-за того, что случилось, когда Илай договорил.

На краю поляны зашуршало. Мы тут же вскочили. Я размахивал ножом, а с поляны уходили последние лучи солнца. Илай держался вплотную ко мне. Даже в темноте я видел, как он дрожит. В подлеске что-то двигалось. Слева, справа, впереди и за спиной.

— Чудовище не одно, — проскулил Илай.

Я только собрался ответить, как почувствовал на ноге что-то мокрое. И в панике начал лягаться. Что-то маленькое и тяжёлое отлетело в сторону Илая с пронзительным свистящим визгом.

— Тут что-то есть! У меня на ноге что-то! — завопил я.

Илай заметил, как рядом с ним что-то шлёпнулось. Мы оба навели туда фонарики.

Это был маленький дикий кабанчик, совсем детёныш. В других обстоятельствах он показался бы невероятно милым. Перепуганный и, наверное, ушибленный моим пинком, он припал к земле. И в ужасе таращился в нашу сторону.

— Свинья? — растерянно спросил Илай. — Чудовище было свиньёй?

— РИ-И-И-И-ИХХХХХ!

Мы застыли. На краю поляны, между двух деревьев, в темноте шевельнулось что-то огромное. Медленно, оцепенев от страха, мы повернули туда фонарики. Там стояла его мать. Кабаниха, в холке нам по грудь, фыркала меньше чем в десяти метрах от нас. За ней сбились в кучку полосатые поросята. Шерсть у неё свалялась колтунами. Между ног висела широкая складка кожи на брюхе. Пустые глаза светились жёлтым. Я выронил нож.

— Илай, беги! — заорал я и рванул к ближайшему дереву.

Илай приходил в себя на мгновение дольше и побежал следом. Прямо за спиной раздалось ревущее хрюканье. Маленькие тяжёлые копыта несли громадную тушу вперёд, как таран. На дерево меня загнал чистый адреналин. Кора обдирала ладони, из-под ногтей шла кровь, а я лез вверх, как дикий зверь. Я посмотрел вниз. Всё произошло за долю секунды. Илай тянул ко мне руку, глаза у него были раскрыты неестественно широко. Я хотел протянуть руку в ответ. И тут что-то с чудовищной силой ударило его в спину. Его крик, сначала пронзительный, тут же оборвался бульканьем. Чёрная разъярённая масса била моего лучшего друга о дерево, на котором я сидел, снова и снова. В лунном свете блестели белые клыки. Пахло салом и кровью. Я слышал треск. Ствол это или кости, я не мог понять и не хотел. Я кричал и плакал. Бросал в зверя шишки и палки, но он не обращал на меня внимания. Только когда Илай перестал шевелиться, косматое чудовище потрусило прочь. Я потерял сознание на толстой ветке, на которой лежал. Там я и был, когда нас нашли лесничие и родители.

Часть 4. Брат

Дальше всё как в тумане. В больнице я пролежал дольше, чем требовали мои раны. Когда я очнулся, мама хотела как можно мягче объяснить, что Илая с нами больше нет. Но она могла ничего и не говорить. Я уже знал. Мне пытались растолковать, что кабаниха с поросятами бывает страшно опасной, когда защищает выводок, но мне было всё равно. Отца Илая я видел один раз. На похоронах. Из самой церемонии я не помню уже ни единой подробности. Только лицо отца. Он и раньше не выглядел ни здоровым, ни счастливым. А теперь от него осталась одна оболочка. Чёрные глаза в чёрных глазницах. Желтовато-белая кожа, как клыки той твари.

Вскоре мы переехали. Я был этому более чем рад. Отец после случившегося перестал кричать. Отец Илая после похорон исчез. Иногда мне нравится воображать, что он всё-таки сумел изменить свою жизнь. Что начал заново. Я знаю, что это не так. Но такое маленькое утешение себе позволяю. Кошмары поначалу были ужасны, но быстро стали привычкой. Правда, иногда я вижу не только кровь, кости и шерсть. Иногда я слышу Илая. Как он зовёт меня по имени. Как рассказывает истории у палатки. Как мы едем на велосипедах.

Теперь, когда я проезжаю через свой старый город, я часто захожу на могилу Илая. Только в эти минуты ко мне и приходит что-то похожее на покой. Я стою перед маленьким камнем и не могу не улыбаться. Улыбаюсь, потому что каждый раз думаю: если на небесах хотя бы вполовину так же красиво, как было в твоих историях, то, Илай, брат, никому из нас бояться нечего.

Спасибо, что выслушали.