Исчезновение дьявола у меня на плече

В юности жизнь у меня была очень славная.

Меня растили любящие родители в благополучном районе под Норфолком. Я был способным, и впереди меня ждало хорошее будущее.

Мужской мозг окончательно формируется к двадцати пяти годам. Поэтому мальчишки, едва получив в подростковом возрасте хоть какую-то самостоятельность, обычно принимают кучу дурацких решений.

Я был как раз таким случаем.

В шестнадцать у меня была компания из шести человек. Мы вместе делали много глупостей. Запускали фейерверки в помещении, выделывали трюки на мотоциклах и так далее.

На этом фоне то, что мы сделали в один конкретный раз, было не таким уж безумием.

У одного моего друга, Ника, был здоровенный пикап, который мы все звали Зверюгой. Подробностей не помню, кроме того, что это был «Форд» (в машинах я не то чтобы разбираюсь). Спереди было два места, сзади три. Один из нас садился в открытый кузов. Поначалу мы побаивались, но к тому времени проделывали это бессчётное число раз. У нас даже была система голосования, кому ехать в кузове Зверюги.

Накануне мы писали контрольную по химии. Химия всегда была у Ника самым слабым предметом, и он (прямо на контрольной) попросил дать ему списать. Обычно я смотрел на это сквозь пальцы, но мне надоело, что он не готовится, и я отказал.

В нашей системе голос Ника считался за два, чтобы компенсировать то, что нас чётное число. Машина была только у него, но он ею щедро делился, так что это было справедливо. В тот день он проголосовал за меня, и все остальные дружно на меня ополчились.

Стоял август, а в Вирджинии в это время страшно влажно, так что я не спорил. Кузов у Зверюги был совершенно плоский, не как у большинства пикапов, и сидеть в нём было довольно удобно. К тому же мне нравился ветер в волосах.

Мы ехали ужинать в «Чипотле». Это было недалеко от моего дома, и дорога была не слишком ухабистая. Времени было примерно 20:20, для ужина, может, и поздновато, но они ещё работали.

Поездка шла как обычно. Я переводил дух, пока друзья хохотали в кабине. Их общество иногда выматывало. Я прислонился головой к заднему стеклу и закрыл глаза. Ветер заглушал разговор. Я вдохнул…

— ТВОЮ МАТЬ! — услышал я крик Ника.

Он рванул руль. Я не успел открыть глаза. Зверюга во что-то врезался. Моя голова пробила заднее стекло, и я отключился.

Очнулся я на коленях. Открыл глаза. Голова болела в миллионе разных мест. Видел я только искры.

Я попробовал встать и не смог. Я судорожно вдохнул. Ощущение было такое, будто вдыхаю песок. Я закашлялся. В горле страшно пересохло…

Когда боль немного улеглась и я смог открыть глаза, я разглядел, где нахожусь. Комната была из плоти. Оранжево-красную кожу местами прорезало что-то похожее на вены и артерии. Пол был тёмно-красным. Я чуть сдвинул ногу, и по нему пошла рябь.

Сзади послышался плеск. Шаги?..

— При-вет!

Над моей головой нависла чужая голова. Это было что-то вроде мужчины. Я слегка дёрнулся, но боль вернулась, и я замер.

Он обошёл меня и встал спереди. Я снова услышал его голос:

— Ну-у-у, Трент, на этот раз ты влип, это то-о-очно.

Голос у него был визгливый и гнусавый. В нём звучало какое-то чудаковатое веселье, из-за которого он походил на мультяшного персонажа. Его хихиканье было звуковым подобием прогулки через особенно колючий куст.

— Кто… — я сплюнул кровь. — Кто… ты… такой? — выдавил я, запинаясь.

Он ухмыльнулся.

— Я? — он подлетел ко мне вплотную. — Я… Сатана.

Я ахнул. Он засмеялся. Смех был невероятно сухой, и от него становилось холодно.

— Шу-у-у-у-учу! Вы, ребята, на всё ведётесь! — он помолчал секунду. — По-настоящему меня зовут Какаки. Произносится Ка-ка-ки, пишется К-А-К-А-К-И, но ты бы и сам догадался.

Он осклабился. Я как следует его рассмотрел.

Какаки был очень тощим. Ростом он был никак не меньше двух метров с лишним, но весить много не мог. На нём были мешковатые чёрные джинсы, рваные в местах, которые ни в какую моду не вписывались. Рубашки на нём не было, и был виден очень худой торс, почти измождённый.

Всю его кожу покрывали швы.

Кожа у него была по большей части призрачно-бледной. Но некоторые лоскуты между швами были смуглее остальных.

Улыбка у него была несоразмерно большой и занимала слишком много лица. Провал, который она оставляла, заполняли ряды гнилых оранжевых и бурых зубов. Часть сальных чёрных волос была кое-как стянута в хвост, но большая часть всё равно свисала на лицо. Швы, казалось, сходились к левому глазу, но из-за волос я не видел ни одного его глаза.

— Я в этих краях уже порядочно. Моя работа — помогать таким, как ты!

Говорил он как-то неправильно, не по-здешнему.

— Но хватит обо мне. Ты-то сам какой, Трент?

Я открыл рот, но он меня перебил.

— Наверное, прежде чем мы начнём, мне стоит рассказать тебе про свою, э-э… сделку.

Он сглотнул.

— Трент, ты мёртв. В смысле, тебе крышка. Несколько осколков стекла пробили твой хорошенький череп и пролезли в мозг.

Он просунул палец в сжатый кулак, а потом раскрыл кулак и изобразил звук взрыва.

— Вот это ты, если не согласишься на мою сделку. Хотя, по правде, отказываться тебе незачем.

Какаки выдержал паузу.

— Если скажешь «да», ты живёшь! Проживёшь жизнь на полную катушку, что бы это для тебя ни значило, — он наклонил голову и посмотрел вверх. — Если откажешься, останешься мёртвым. Всё довольно просто, — он снова опустил голову. — Ну, что выбираешь?

Я прохрипел: «Д… да». Он хлопнул в ладоши.

— Решено! Трент (тут он называет мою фамилию) доживёт до завтра!

Он осклабился ещё шире, чем раньше.

— Но есть одно условие… Я буду тебя защищать, в обозримом будущем. То есть присматривать за тобой и вмешиваться, когда понадобится.

Он приподнял волосы. Правый глаз у него был зашит. Левый был дикого фиолетового цвета. Радужка, казалось, вращалась против часовой стрелки.

— Увидимся в мире яви, Трентик!

Под его гогот я снова отключился.

Очнулся я в больничной палате. Минут через двадцать зашла медсестра и сообщила, что я пришёл в себя. Вскоре вбежали родители. Мама меня обняла.

— Ох, сынок… Я так рада, что ты цел.

Отец был сдержаннее.

— Ты чуть не погиб! Трент, представь, каково было бы всем вокруг, если бы ты умер из-за такого решения. Подумай, какую боль ты бы нам причинил.

В конце концов он сдался и тоже меня обнял.

— А… — я закашлялся. Горло всё ещё саднило. — А ребята… — слабо проговорил я.

— Д-да, с ними всё хорошо. Я сказала Нику, что ты в порядке, он уже едет, — ответила мама.

Примерно через час приехал Ник.

— Молодец, что, э-э, выжил, чувак.

В воздухе явно висело напряжение. Мне к тому времени стало чуть получше.

— Что… случилось?

Ник прикрыл рот ладонью.

— Пьяный водитель. Не знаю, кто способен так нажраться к восьми вечера… — он вздохнул. — Мы его убили. Мы его, блин, убили. Мужик мёртв.

Я мрачно опустил глаза.

— Заслужил.

Глаза у меня округлились. Вот он. Какаки. В глубине палаты. Прямо за спиной у Ника.

— Естественный отбор делает своё дело, а?

Я схватил букет, стоявший справа от меня, и швырнул прямо в него. Ник пригнулся и заорал:

— Чувак! Какого хрена?!

Букет пролетел сквозь него.

— Ну брось, Трентик. Сам же знаешь, что так не выйдет.

Прошло несколько дней. Он был при мне постоянно. Он был невыносимо назойлив.

Я думал, что получил травму мозга и что Какаки её побочный эффект. Может быть, временный, но, скорее всего, как мне казалось, постоянный.

В любом случае он был всего лишь плодом моего воображения.

Я сидел дома у Ника. После аварии в компании всё стало странно. Зверюга восстановлению не подлежал. Двигатель был всмятку. Родители Ника его не винили, но и денег не дали. Если он хотел новую машину, покупать её пришлось бы самому. А это надолго.

Мы смотрели телевизор у него в гостиной. Кажется, какую-то передачу от TMZ, из тех, над которыми с друзьями виновато смеёшься, глядя на других людей. Сосредоточиться было трудно, потому что на полке стоял домашний тарантул Ника.

У меня всегда была арахнофобия. Я знал, что он сидит в контейнере, в крохотном стеклянном ящике, наглухо отгороженном от мира, но видеть, как его глазки-бусинки смотрят на меня… Рядом с ним мне всегда было не по себе.

За контейнером висел металлический постер. Я таких штук не понимал. Он был по игре, которая нравилась Нику. Вроде бы они держатся на магнитах, но под магнитами липучка. Когда Ник его купил, я предупреждал, что клей плохо держит при такой влажности, как летом в Вирджинии, а он сказал, что разберётся, если постер упадёт.

Какаки с жадным интересом навис над пауком. Он был им очарован. Он смотрел не отрываясь, во всяком случае, мне так казалось… Из-за этой копны волос трудно было понять, куда глядит его единственный глаз.

В первый же раз, придя в гости, я спросил Ника, ядовитый ли паук. Он был ядовитый. Какаки задал мне тот же вопрос. Я ему не ответил, но голову мне затопили мысли о яде тарантула. Он облокотился на тумбу, на которой стоял контейнер.

— Любопытно… Значит, он, она, э-э… оно ядовитое.

Он тихонько задумался о том, как у пауков с полом.

— Мне надо отлить, — сказал Ник и быстро вышел из комнаты.

Я поставил передачу на паузу. Честно говоря, не думаю, что он расстроился бы, пропусти он её целиком. Смерть того пьяного водителя лежала на Нике тяжёлым грузом, хоть вины его в ней и не было. Он всё равно себя винил. В последнее время он ходил совсем подавленный.

Я услышал звук. Как будто от стены отлипает скотч.

Металлический постер рухнул на стеклянный контейнер. Тот разлетелся, и паук удрал раньше, чем на него упала крышка. Какаки стоял неподвижно. Через пару секунд лицо у него вытянулось. Я к этому моменту уже стоял на диване. Какаки подлетел ко мне.

— Слушай, Тренто… Приятного будет мало, но ты уж потерпи.

Перед глазами у меня всё расплылось.

Знаете, как бывает, когда слишком резко встаёшь и в глазах сплошные телевизионные помехи и случайные полосы? Вот так это и выглядело. Тело стало совершенно невесомым, и я мало что чувствовал.

Пришёл я в себя неизвестно сколько времени спустя. Я лежал в странной позе, под столом, упираясь вытянутой ногой в стену. Я убрал ногу.

На ступне у меня был раздавлен паук Ника.

Какаки смотрел на меня с лёгкой ухмылкой.

— Я сделал то, что должен был, Трент… Я тебя защитил.

После этого мы с Ником отдалились друг от друга. Наверное, оно и к лучшему. У него началась депрессия, а я замкнулся из-за того, что Какаки ходил за мной по пятам. Тогда я был у Ника дома в последний раз. Как раньше уже не стало.

Какаки следовал за мной всюду. У меня развилась паранойя: я боялся, что он опять завладеет моим телом, чтобы меня «защитить». Он видел, о чём я думаю, и понимал, что я осторожничаю нарочно. Но ничего с этим не делал.

Его вечные подколки отравляли жизнь. За следующие два года я стал ещё замкнутее и нелюдимее из страха перед опасностью и перед тем, что сделает Какаки, если увидит меня в ней. Рассказать о Какаки я не мог никому, потому что, как выражался он сам: «Что ты им скажешь? Что у тебя воображаемый друг?»

Из хороших новостей: оценки у меня стали ещё выше, чем раньше.

Однажды я спросил его, почему он выбрал меня.

— А? — беспечно отозвался он.

Я сказал:

— Почему именно меня ты должен… защищать или как там?

Он пригнулся до моего уровня.

— Ну, Трент-напрокат, у тебя впереди блестящее будущее. Ты станешь важным человеком. Тебе повезло, что я рядом. Я здесь только затем, чтобы доставить тебя до места назначения. Когда доберёшься, я уйду, — он помолчал. — Батюшки, какая ТОСКА! Без меня твоя жизнь будет та-а-а-акой скучной.

— Но об этом нам ещё долго можно не беспокоиться.

Никогда не думал, что окажусь из тех ребят, которые необъяснимо верят, будто в колледже жизнь наладится, но я начал на это надеяться.

Когда я подавал документы, первым в списке был Хэмптон. Это был колледж моей мечты. Близко к дому, на берегу, отличное образование. День, когда меня приняли, стал самым счастливым с тех пор, как я встретил Какаки.

Моё поступление он приписал своим защитным талантам.

— Признай, Трентино, не будь старины Какаки, ты бы лежал в земле. Мне за это не платят (и спасибо, кстати, тоже не говорят). Я делаю это исключительно из любви.

Он попытался меня обнять, но я прошёл сквозь него.

— Знаешь, Трентон, настанет день, когда ты будешь благодарен за всё, что я для тебя сделал. Ты захочешь, чтобы я вернулся, я точно знаю.

Месяца через два после того, как меня приняли в Хэмптон, Какаки выкинул ещё один номер. Я писал итоговый экзамен первого семестра по углублённому курсу государственного устройства. Было ясно, что я недоучил. Я говорил родителям, что не потяну этот курс, но они многого от меня ждали и заставили его взять.

Короче говоря, дела у меня шли неважно.

«…Чёрт», — думал я, пропуская вопрос за вопросом, чтобы вернуться к ним потом. Какаки хихикал, поглядывая на меня. Он не сказал ничего, что могло бы помочь. Только смеялся.

У меня уверенно выходила четвёрка, но если бы я завалил этот экзамен достаточно сильно, она съехала бы до тройки, первой за всю мою старшую школу. Примерно на середине экзамена я об этом подумал, и Какаки перестал смеяться. Дальше всё покатилось бы снежным комом, и из-за проваленного экзамена мне могли отказать в Хэмптоне.

— Хм. Трент. Ты мне нужен на секундочку, — сказал Какаки.

У меня внутри всё оборвалось.

Перед глазами начало мутнеть. Я напрягся, пытаясь разглядеть получше. Смутно я видел, как сам встаю с места.

Потом всё расплылось окончательно.

Очнулся я какое-то время спустя, уже на улице. Мы стояли строем, весь мой класс. Я медленно перевёл взгляд на Какаки. Он приподнял волосы над глазом.

— Я сделал то, что нужно было сделать, Квентин Трентантино.

Он включил пожарную сигнализацию.

Он наверняка знал, что в школе есть камеры наблюдения, и всё равно это сделал.

Экзамены пришлось перенести на день, который должен был стать первым днём зимних каникул. У меня появилось более чем достаточно времени выучить то, что, как я теперь знал, будет в билетах. Однако план Какаки не обошёлся без последствий.

За сигнализацию я отделался легко. Всю старшую школу я был примерным учеником, и на этот раз мне решили простить. Мне невероятно повезло. Но эта единственная выходка всё же запятнала моё личное дело. Что, если в Хэмптоне это увидят и начальство решит, что я хулиган?

Какаки было всё равно. Он сделал то, что нужно было сделать.

Лето перед отъездом из дома было паршивым. Предыдущее тоже, и по сравнению с ним это вышло не таким уж плохим, но весёлого в нём всё равно было мало. Я всё время ждал колледжа, потому что думал, что моя жизнь полностью переменится. Может, когда я поступлю, Какаки поймёт, что я на пути к успеху, и просто уйдёт.

Я устало выбрел из дома. Я выносил мусор. Он шагал рядом.

— Как-то расточительно, Нью-Джерси. Видишь салфетку? Её совершенно точно можно использовать ещё раз!

Я остановился, завернув за угол. На наш задний двор забралась собака. Крупная, почти наверняка бродячая. Должно быть, перелезла через забор.

Она опрокинула наш мусорный бак и рвала пакеты, раскидывая мусор повсюду.

— ЭЙ! Ты что творишь?! — заорал я.

У собаки шерсть на загривке встала дыбом, и она зарычала. Я немного попятился, и она рванула ко мне. Тут перед глазами опять всё поплыло.

Через какое-то время тело снова стало моим. Какаки сидел на корточках над опрокинутым баком.

— О-о-ох… — слабо простонал я.

Подержавшись секунду за голову, я поковылял к нему.

— Отойди.

Он отодвинулся.

— Божечки. Чего ты такой резкий?

Собака была мертва.

Пасть у неё была разорвана. Челюсть торчала под прямым углом. Оторванный язык лежал на земле, за ним растекалась лужа крови.

Я медленно посмотрел на него.

— Это ты сделал?.. — тихо спросил я.

Он втянул воздух и выпрямился, словно гордясь собой.

— А то! Давненько не приходилось, но старина Какаки хватку не потерял!

Я рухнул на землю. Нет. Нет. Нет…

Я это допустил. Я убил ни в чём не повинное животное. «Нет, — подумал я. — Это он».

Я не успел закричать, он на меня зашикал.

— Эй-эй-эй! Я сделал то, что должен был! Мало ли, вдруг у этой псины бешенство или ещё что.

Он подошёл ко мне и упёр палец мне в грудь.

— Я. Тебя. Спас.

Я перебросил собаку во двор к соседям. А что мне было делать? Хоронить её?

Родители как следует отчитали меня за рассыпанный мусор.

Я думал, что уезжать в колледж будет грустнее.

По родителям я бы скучал, а больше почти ни по чему. Возможно, меня ждали трудности, но я был рад любой перемене после той однообразной жизни, которую вёл все старшие классы.

День, когда я закончил переезд, ничем особенным не отличался. Там я впервые увидел соседа по комнате, и он оказался… нормальным. Рассказывать особо нечего.

Жизнь просто… шла дальше.

В колледже было так же одиноко, как в школе. Какаки меня не покинул, но компанией его назвать было трудно. Стоило мне так подумать, как он снова меня отчитал:

— Эн-Джей, тебе повезло, что в твоей жизни есть хоть кто-то такой же остроумный, как я.

Я и сейчас отлично слышу его голос…

Специальностью я выбрал журналистику. Мне всегда нравилось писать и выступать, но человеком, который пишет книги, я себя никогда не считал. Я думал, что на этих занятиях, может быть, верну себе часть обаяния, которое вышиб из меня Какаки.

На этом курсе я познакомился со своей будущей девушкой.

Занятия её как будто не особенно интересовали. Мыслями она была где-то далеко. И всё-таки я не мог не поддаться её очарованию.

Её кудрявые каштановые волосы торчали во все стороны, но лица совсем не закрывали. Тёмно-карие глаза смотрели сквозь круглые очки на выход, пока она делала свои скупые записи.

По-настоящему мы познакомились, когда она врезалась в меня на велосипеде.

Было очень больно. И к тому же совершенно внезапно. Какаки шумно ахнул, но затаил дыхание.

— Ой, блин, прости, прости, ПРОСТИ, пожалуйста…

Я отряхнулся. Всё выглядело как сцена из кино.

— Н… ничего страшного, — пробормотал я.

Она, кажется, меня узнала.

— Эй, это же ты! Ты прямо спец во всём этом. А я точно завалю тест… Когда он?

— Завтра, — тихо сказал я.

— В общем, мне бы пригодилась твоя помощь. Можно я, э-э…

Я покраснел.

— Эм… конечно!

Какаки было явно не по себе.

— Так мне…

Глаза у неё загорелись.

— Ага, я дам тебе свой номер. Я, кстати, Мелани.

— Трент, — ответил я.

Большую часть того вечера мы провели не за учёбой.

Мы встретились у меня в общежитии около половины пятого. Позанимались минут сорок пять, и она сказала, что проголодалась.

— Я схожу в «Чипотле». Пойдёшь со мной?

Я снова покраснел.

— Обязательно! — сказал я.

Она просияла чудесной улыбкой, и этот вид был лучше, чем вид с набережной на огромный Чесапикский залив.

— Отлично!

Это был лучший день в моей жизни.

Про Какаки я начисто забыл. Я его даже не замечал. Он только маячил где-то на заднем плане. Ревновал он, тревожился или ему было всё равно, я понять не мог. Но мне было всё равно.

На следующий день мы оба провалили тест. Она набрала 54%, а я 79%.

— В каком мире тройка с плюсом считается провалом? — спросила она меня назавтра.

— Наверное… может, это и не так плохо.

Уверенность мне возвращали не занятия. Её возвращала она.

Следующие пару месяцев пролетели как в тумане. Знаю, я то и дело перескакиваю во времени, но раньше это было потому, что я мало чем занимался, а жизнь моя была полна тоски и мрака. А те дни, которые я пропускаю сейчас… они были полны жизни и счастья. Это был туман, но хороший туман. Такой, когда лежишь на кровати после весёлого дня и думаешь: «Ого. Какая у меня классная жизнь».

Мел действительно была лучшим, что со мной случалось, и я видел, что она чувствует то же самое. Но что-то её по-прежнему как будто грызло. Однажды я спросил, что именно.

— Мне кажется, я знаю тебя уже довольно давно. На занятиях ты всегда грустная и никогда не хочешь обсуждать, чем займёшься, когда выпустишься. Что-то не так?

Она вздохнула.

— Просто я не очень люблю журналистику. Я всегда хотела открыть цветочный магазин. А родители, ну… они из Лагоса, и такая работа им не по душе. Они всегда говорили: «Ты получила такое образование и хочешь жить такой маленькой жизнью?» Хочу. Они просто никогда этого не понимали.

Меня это расстроило: она не рада тому, чем ей предстоит заниматься до конца жизни. Я смотрел не на неё, а в самую её душу.

— Тебе стоит это сделать.

Слова вылетели сами, я даже не успел о них подумать.

— Не знаю… А если на этом не заработать? Если я прогорю? Что мне тогда делать?

Я встал.

— Не знаю. Но что бы ни случилось, я буду тебя поддерживать. Чтобы добиться успеха, колледж не нужен. Мне плевать, что говорят твои родители, твой успех зависит от тебя и только от тебя. Если ты несчастлива, никакого успеха не будет.

Мел задумалась.

— Бросить колледж… Но родители страшно разозлятся. Ты же знаешь, я их люблю.

Я положил руку ей на плечо.

— Если они тебя по-настоящему любят, то не разлюбят и когда ты его бросишь.

Она сказала, что всё обдумает. Я сказал, что пойду туда же, куда и она. Если она бросит учёбу, брошу и я.

В тот вечер я впервые за долгое время заметил Какаки.

— Трентонио, по-моему, я многому тебя научил. Думаю, сейчас ты уже практически неуязвим, со мной или без меня.

Он сел на мою кровать.

— Помнишь, сколько раз я говорил, как тоскливо тебе станет, когда я тебя покину? Этот день на подходе. Перед тобой твой последний урок.

Он вздохнул.

— Знаешь, я хочу для тебя только самого лучшего. Не меньше. Всё, что я делал? Ради тебя. И мне кажется… что иногда ты принимаешь меня как должное.

Он посмотрел на меня.

— Не буду ходить вокруг да около. Бросить колледж? Ты совсем, блин, тупой? Речь о твоём будущем! Её цветочная лавка загнётся, и ты это знаешь. Я это знаю, а я научил тебя всему, что знаю сам, а знаю я много. Но на этот раз всё иначе. Я дам выбрать тебе. Ты взрослый, Трент. Я больше не могу принимать решения за тебя.

Он наклонился ко мне.

— Если ты выберешь неправильно, Трентон, последствия будут.

На следующее утро Мел дала мне ответ. Она бросает учёбу. Возле торгового центра сдавалось помещение. Она сказала, что её нынешних денег на колледж хватит на три месяца аренды. И напомнила, что я не обязан идти за ней.

Семестр скоро кончается. Какаки полностью исчез из моей жизни. Я не видел его с того вечера, когда он поговорил со мной «по душам».

Я искал везде. В прятки он обычно не играет, но его нет совсем. Пропал без следа. Будто никогда и не было.

Я бросаю учёбу. Вопрос у меня к вам такой: что он теперь сделает? Судьбы не существует. Он давно пытался мне это втолковать, но сам же себе противоречит уже тем, что дал мне этот выбор.

Как он сказал, я взрослый. Теперь я сам принимаю решения. И мне плевать, что мой мозг ещё не до конца сформировался.

Давай, Какаки, покажи, на что ты способен.

Я жду.