Я написал то, чего мне не полагалось видеть.
Правду, слишком сырую для небес,
слишком честную для слепых.
И когда первый мазок лёг на холст,
клянусь, я услышал, как поперхнулись ангелы.
Мне говорили, что искусство — это свобода. Так почему же я чувствую себя прикованным к этому холсту?
Я освободил запретное.
Христос в цепях, как осуждённый преступник. Избитый, в синяках. Мария в зеркале похоти, и лживый язык, что лепил нашу жизнь.
Лики смерти, которых они хотели не замечать. Мёртвый человек. Множество мёртвых людей.
Я написал то, что они похоронили.
Собралась толпа. Они ждали когда-то невинный холст. Теперь его покрыли татуировки богохульства и замазали поверх грехом. Они ждали красоты. Я представил то, что они ненавидели, чего боялись. Я представил правду.
Поднялся занавес.
Сначала была тишина,
потом нарастающим крещендо поднялась ярость.
Они плевались словами, как ножами, и каждое резало глубже.
«Еретик! Чудовище! Нечестивая рука!»
Но никто не спросил, зачем я это сделал.
Почему меня тянуло писать то, что они прятали.
Никто не видел дрожи в моих руках,
тяжести того, что я нёс. Кровавые шрамы, покрывшие мои запястья.
Мне не нужен был бунт. Мне нужно было, чтобы они задумались. Увидели себя в крови, которой я писал. Красной краске не повторить красоты такого густого багрянца.
Они должны были увидеть жестокость в поклонении, голод в морали,
лицемерие, что прячется за каждой молитвой.
Но нет. Ничего этого они не увидели.
Они видели только меня.
Грешника.
Осквернителя.
Слова, которыми они плевались, стали моим писанием. Я начал верить. Медленно складывался новый Бог.
По ночам я сидел перед картиной, со стаканом виски и одним большим кубиком льда. С зажжённым косяком. Я писал и писал, но это было не то. В этом не было боли, не было смерти. Я жаждал кайфа от своего искусства, но мне не хватало вдохновения.
«Может, кислота», — размышлял я вслух.
С этого всё и началось. Я чувствовал, как Бог возвращается. Кожа горела, но кисть двигалась, текла без усилий. Я запачкал холст, обнажил свою правду и подписался кровью. Нужно ещё.
Кислотные загулы учащались. Коллекция тоже росла, но всё было недостаточно хорошо. Мне нужно ещё.
Картины шептали.
Их рты ещё были влажными от масла и горя.
«Зачем ты заставил меня умереть снова?»
Христос на картине смотрел пустыми глазами,
словно даже Он жалел, что воскрес через мои руки.
Сон превратился в пытку.
Мой разум начал гнить.
Каждое утро я находил ещё один кусочек себя
треснувшим и облупившимся. Коктейли из наркотиков росли: ЛСД, грибы, трава и полбутылки виски. Вот что для этого нужно. Я с этим смирился.
Говорят, гениальность граничит с безумием,
но, по-моему, граница — это ложь.
Это мост, который мы построили, чтобы делать вид, будто искусство нас не разрушает.
Творение — это насилие, даже когда оно прекрасно. Каждая идея — распятие невинности. Извращение. Кладбище рассудка.
И всё же моя кисть каждую ночь целует холст.
На этот раз я написал их.
Критиков.
Святых судилища.
Их лица размыты в черноте и пепле.
Их языки окунуты в золото, чтобы скрыть гниль.
Их глаза заменены монетами.
Все повешены до смерти.
И когда я закончил последнего,
я понял, что пишу уже не из правды,
а из мести.
Вот он, мой грех, моё богохульство.
Ненависть взяла верх. Я был не собой. А может, как раз собой.
В тот миг, когда искусство стало оружием, я забыл, что когда-то оно было любовью.
Той ночью галерея сгорела.
И я вместе с ней.
Я ничего не сказал.
Я смотрел, как пламя пожирает мои исповеди
и красит мою кожу в цвет пепла.
Теперь остался лишь запах скипидара и скорби
и эхо недочитанной молитвы.
«Прости художника, ибо он лишь написал то, что мир отказывался чувствовать».
Автор: oda_sams
Источник: The Brush That Betrayed God