Восьмое чудо света находится в орегонской глуши, в двадцати метрах от двери на нашу террасу. Почти полтораста видов растений, красивый пруд с собственной экосистемой, которая сама поддерживает воду чистой, и стена высоких вечнозелёных деревьев, полумесяцем огибающая этот ров.
Пруд был на удивление глубоким, около метра восьмидесяти в самом низком месте, и тянулся метров на двести. На наш «остров» вели три каменных моста, и все три придумала и построила своими руками моя мама. Единственный механизм, который мы здесь держали, слегка перемешивал воду в пруду, чтобы комарам было чуть труднее откладывать яйца.
Я скинул сандалии и разделся до трусов. Ноги ушли в илистое дно, под ступню время от времени попадался крупный камень.
Я сразу почувствовал, как всё тепло уходит из тела наружу, и от этого захотелось откинуться на спину и плыть рядом с кувшинками. Как бумажный кораблик в канаве после лёгкого дождя, я неторопливо дрейфовал по своей ботанической ленивой реке. Я проплыл примерно полкруга, когда меня занесло в тень от стены деревьев. Я открыл глаза, наконец-то оказавшись не на солнце. Зелёные водоросли, красные орхидеи, лиловая лаванда и какой-то яркий синий цвет. Остальные краски я узнал, обычная палитра нашего сада, но синий был чем-то новым.
Синеголовая колибри. Я видел их в жизни сотни, но эту можно было разглядеть до мелочей. Я по-собачьи подгрёб поближе, стараясь не слишком баламутить воду.
Забавная оптическая иллюзия, подумал я. Казалось, птица совершенно неподвижна и просто висит, раскинув крылья. Интересно, у какого растения стебель настолько тонкий, что я его не вижу, и при этом настолько крепкий, что держит птичку.
Колибри не улетала. Хм, обычно они шарахаются, стоит на них только посмотреть. Моё лицо было всего сантиметрах в шестидесяти от неё, я мог чуть ли не пересчитать пёрышки на брюшке.
Странно: птица не сидела. Она выглядела как на снимке, сделанном с очень короткой выдержкой. Как будто застыла в полёте?
Ладно, значит, ни на каком растении она не сидит. Может, родители, пока меня не было, завели в саду новую диковинку. Я решил, что тут тот же принцип, что в фокусах, где ассистентка «парит» в воздухе. Я поводил руками вокруг колибри, со всех сторон, ожидая наткнуться на почти невидимую проволоку. Ничего.
Я вытянул указательный палец, осторожно подгребая ногами, чтобы держаться на нужной высоте. Нажав на брюшко птицы, я ощутил шелковистые перья, а под ними немыслимо хрупкую грудную клетку. Птица осталась точно в той же позе, что и до нажатия, только теперь висела на пару сантиметров выше, а там, где её коснулся мой палец, осталась вмятина.
— МАМ! — заорал я через весь двор.
— Да, милый? — откликнулась она из-за сетчатой двери.
— Можешь подойти, пожалуйста? — крикнул я ещё раз.
Она прошла по первому каменному мосту в сад и остановилась на краю берега, у самой воды.
— Ух ты, вот это здорово. Где ты такое взял? — спросила она, разглядывая птицу. — На леске подвесил? Очень красиво получилось. Пчёлы наверняка забеспокоятся из-за новой конкурентки, — добавила она, широко улыбнувшись и хмыкнув.
— Это не я повесил. Я думал, это ты или папа, — сказал я, выбираясь на берег.
— Нет, в последний раз мы что-то добавляли ещё до того, как ты уехал в колледж. Это какой-то фокус? Как ты это делаешь? — спросила мама.
— Да нет же, клянусь, я только пришёл, а она просто висела в воздухе.
Я видел, что она мне не верит.
— Серьёзно, как ты это сделал? Там проволока или что?
Восхищение в её голосе сменилось раздражением оттого, что я не могу дать ответ. Почти в точности повторяя то, что только что проделал я, она обошла птицу, поводила вокруг неё руками и наконец дотронулась.
— Что за херня? — пробормотала она себе под нос.
После этого она ещё несколько минут меня допрашивала, совсем как ребёнок, который выпытывает у уличного фокусника, откуда взялся голубь.
— Звони отцу. Я не очень понимаю, что тут делать и на что я вообще смотрю, — сказала мама, не сводя глаз с птицы.
Отец, понятное дело, звонку удивился и почти рассердился.
— То есть колибри стоит на месте? Не шевелится, ничего? Слушай, если это розыгрыш, я на тебя очень сильно рассержусь.
— Вот, поговори с мамой, она тоже видела.
Я передал ей телефон.
— Угу, да, нет, я знаю… но я тоже это видела. Честное слово. … Хорошо, хорошо, договорились, — говорила она, расхаживая туда-сюда. — Отец сказал, что приедет пораньше, но ему надо закончить кое-какие дела. Пойдём пока в дом.
В половине четвёртого во входную дверь постучали. Отец стоял со своим неизменным портфелем, а за ним его приятель-профессор.
— Ну, показывайте, о чём речь, — сказал он. В его тоне отчётливо слышалось «только попробуйте потратить моё время зря».
Я повёл их на задний двор. Отец шёл за мной по пятам, а за ним его коллега, которого я уже знал. Льюис, профессор ботаники, помогал разбивать большую часть нашего сада. Славный человек, тихий, настоящий художник, которому кистью служили растения.
— Это фокус? — отец посмотрел на меня, подняв бровь.
— Я подумала то же самое, — вставила мама.
Как до него жена и сын, отец зашёл в пруд и принялся водить руками в поисках проволоки. Льюис ходил вокруг, высматривая хоть какую-нибудь подсказку. Отец взял птицу и стал вертеть её, словно оглядывал каждую грань кубика Рубика. Только, в отличие от кубика, эту задачку он вряд ли мог решить.
— Если это фокус, должен сказать, я впечатлён, — заявил он. Раздражение из его голоса хотя бы ушло, теперь его сменило любопытство.
— Сюда, — позвал Льюис, показывая на нашу делянку с подсолнухами.
Мы перешли по каменному мосту в дальнюю часть сада и собрались в просвете тени от вечнозелёных деревьев. Осмотреть остальной сад мне и в голову не пришло, слишком уж меня заворожила середина пруда.
Этот участок был отведён под подсолнухи: мама обожала жёлтый и с самого начала настояла, чтобы мы их посадили. Едва показались знакомые жёлтые цветы, я понял, зачем Льюис нас позвал.
— Какого чёрта? — тихо сказал отец.
Выглядело это почти так, будто они беседуют: каждый подсолнух стоял в паре с другим, и между их лепестками оставались считаные сантиметры. Друг к другу склонились даже те, что росли в полуметре-метре один от другого. У нескольких наклонившихся растений постарше стебли были слегка надломлены, что позволяло им дотянуться дальше обычного. Мы столпились вокруг, разглядывая их, отец взялся за подбородок и бросил на Льюиса недоумённый взгляд.
Я спросил:
— А раньше такое бывало? Вы о подобном когда-нибудь слышали?
Льюис повернулся ко мне.
— Обычно полностью зрелые подсолнухи вроде этих смотрят строго на восток, а молодые могут поворачиваться за солнцем. Изредка попадается экземпляр с генетическим дефектом, который не способен наклоняться, но такие обычно гибнут довольно рано. Я никогда не видел, чтобы целая группа подсолнухов расположилась подобным образом. А что до согнутых, единственная логичная догадка — сильный ветер?
Это мало что объясняло: самым сильным ветром за последние дни был лёгкий порыв, способный разве что сорвать лист с дерева.
Отец подал голос:
— Льюис, возьми колибри, отнеси её на стол у террасы.
Льюис сделал как велено. Он достал из кармана бумажный платок, бережно подхватил им птицу и положил её на стол из искусственного дерева. Отец пошёл к дому. Через пять минут он появился с чёрным футляром размером не больше блокнота. Я его узнал: это был набор для расправления насекомых, которым он пользовался для своей энтомологической коллекции.
Он достал скальпель, снял пластиковый колпачок и подошёл к столу. Натянув нитриловые перчатки, он взялся за дело. Льюис придерживал птицу под крыльями, стараясь зафиксировать хрупкое брюшко. Отец аккуратно сбрил скальпелем перья: новое лезвие было таким острым, что легко срезало бородки. Когда оголилось несколько квадратных сантиметров кожи, он достал второй скальпель, поменьше.
Я поморщился, когда лезвие вошло в плоть. К виду вскрытий я так и не привык, сколько бы раз ни сидел на отцовских лекциях. Он был предельно сосредоточен и следил за тем, чтобы не разрезать маленькую птицу слишком глубоко. Сделав один вертикальный надрез и два горизонтальных по его концам, он отвернул кожу пинцетом.
Головы Льюиса и отца оказались в нескольких сантиметрах друг от друга, оба вглядывались в открывшийся лоскут. Я обошёл стол, чтобы лучше видеть. Наклонившись, я увидел ровно то, что и представлял себе внутри колибри. Крошечная грудная клетка, на вид не прочнее расщеплённой вдоль зубочистки, какие-то розоватые волокна, которые я принял за мышцы, приводящие в движение крылья. Кровь не шла. Наверное, он сумел сделать надрез в стороне от сосудов. Я не знаток анатомии колибри, может быть, я что-то упускаю.
— Бессмыслица какая-то, — сказал он, поворачиваясь к Льюису.
Льюис ответил:
— Я видел, как это проявляется иначе, но случай определённо уникальный.
Мама спросила:
— Что вы там видите? Что с ней не так?
Отец отстранился от птицы и вытер пот со лба.
— Situs inversus. У людей довольно редкая штука, у животных встречается намного реже. Это когда органы зеркально отражены относительно вертикальной оси. Скажем, сердце у человека справа, а не слева. По сути, все органы просто перевёрнуты, как в зеркале.
Он помолчал.
— Здесь другое. У этой колибри органы перевёрнуты сверху вниз. Лёгкие соединены с анусом, а кишечник выходит напрямую в клюв.
Льюис добавил:
— Мало того, грудная клетка, похоже, кое-как продублирована, и вторая чуть сдвинута за первую. Это мог бы быть рак кости, но нет ни единого шанса, что колибри нарастила бы столько лишней кости и осталась жива.
Мы замолчали. Стоя вокруг стола, я чувствовал, что у всех внутри одна и та же тревога. Пусть даже генетическое нарушение и могло переставить внутренности колибри, оно всё равно не объясняло, как она неподвижно висела в воздухе. Я знал, что отец надеялся: вскрытие как-нибудь да объяснит, из-за чего физика дала этот сбой.
— Льюис, птицу пока сохраним. Я выставлю в гаражном холодильнике подходящую температуру, чтобы завтра продолжить вскрытие. Позвоню кое-кому из университета, попробую собрать небольшую группу для полного осмотра сада. Постараюсь зазвать их сегодня вечером, но, думаю, они скорее согласятся на утро.
— А можно мы ещё походим по саду? Мы же бегло осмотрели от силы треть, — попросил я.
Отец обдумал мой вопрос.
— Послушай, мне было бы гораздо спокойнее, если бы мы осматривали его вместе с людьми, которые способны определить, есть ли тут какая-то скрытая опасность.
Мне хотелось узнать, нет ли других аномалий, но отец был совершенно прав. Придётся подождать.
Кр-р-р-р-р-р-рак.
Мы все разом повернули головы на звук. С одного из деревьев отслоился громадный пласт коры и полетел к земле. Мама посмотрела на меня, потом на отца. Она не успела и слова вымолвить, как звук раздался снова. Кр-р-р-р-рак. На этот раз кора ещё не коснулась земли, а тот же звук издало уже другое дерево. Потом ещё одно, и ещё, и ещё. Вскоре шелушились все деревья до единого. Каждый сорокапятиметровый великан, насколько хватало глаз, сбрасывал кору, как цикада сбрасывает панцирь.
До меня дошла запоздалая волна воздуха от первого упавшего пласта, ветерок, которого хватило лишь на то, чтобы слегка взъерошить волосы. Вторая волна была далеко не такой ласковой. Стена ветра, земли, веток и листьев, похожая на сахарскую пыльную бурю посреди Орегона. Наконец она на нас обрушилась. Пыль мгновенно залепила открытые глаза, ветки и мелкий мусор царапали лицо, и я тут же сжался в комок, закрываясь.
Ветер стих за считаные секунды, но сучья и ветки ещё падали в воду, даже когда я начал подниматься. В воду шлёпнулась последняя ветка, и наступила тишина. Ни птиц, ни насекомых, ни шороха ветра в листве. От такой тишины у меня зазвенело бы в ушах, если бы не булькающий звук за спиной. Короткий крик, как будто кто-то кричит из окна проезжающей машины, быстро растаял. Я начал распрямляться.
— ВСЕ ЦЕЛЫ? — крикнул отец, подбегая к маме.
Её, казалось, покрывал тонкий слой земли, на лице было несколько царапин. Думаю, я выглядел не лучше. Отец схватил её за руки, за лицо, как можно быстрее осмотрел с ног до головы и подбежал ко мне.
— Я в порядке, пара порезов, но вроде цел, — поспешно ответил я.
Он вертел мою голову туда-сюда, проверяя, нет ли порезов настолько глубоких, чтобы всерьёз навредить. Я услышал, как он встал и крикнул:
— ЛЬЮИС?
Я плохо видел: земля ударила в лицо раньше, чем я успел моргнуть. Я пополз к пруду, с трудом различая, куда ползу. Окунул лицо в воду, как в игре, где яблоки достают зубами из таза, и поморгал под водой, промывая глаза. Даже под водой я слышал приглушённый голос отца, который звал не переставая.
— ЛЬЮИС, ТЫ ГДЕ?
Его не было. Тридцать секунд назад он стоял в полутора метрах от меня. Порыв был сильный, но не настолько, чтобы унести человека из виду. Неужели он убежал?
Отец обежал дом, продолжая выкрикивать его имя. Никто не отзывался. Мама подбежала ко мне, крепко поцеловала в лоб и стиснула так, что у меня затрещали рёбра.
— Слава богу. Милый, тебе больно? У тебя порезы. Ещё что-нибудь не так? — голос у неё дрожал.
— Нет, нет, я цел, мам. Мне очень страшно, — сказал я и почувствовал, как наружу прорывается первый всхлип. Мне нисколько не было стыдно. В ту минуту плакать на плече у мамы было единственным моим рефлексом.
— Я знаю, мне тоже. Слушай, мы отсюда уедем. Сейчас найдём отца и сразу уезжаем, — сказала она.
Я поскуливал ей в плечо, и слёзы понемногу смывали землю, коркой запёкшуюся на веках. Тяжело дыша, к нам вернулся отец.
— Слушайте оба. Смотрите на дом и бегите внутрь. Пожалуйста, поверьте мне: смотреть нужно только вперёд. Я буду рядом.
— Что происходит? Где Льюис? — взмолился я. К этому времени тихое поскуливание превратилось в рыдания.
— ПРОСТО ИДИТЕ В ДОМ, СЕЙЧАС ЖЕ, НЕ ОГЛЯДЫВАЙТЕСЬ, ПОШЛИ, — сказал отец так твёрдо и властно, как не говорил никогда в жизни.
Я поднялся и взял маму за руку, помогая встать. Отец стоял прямо за нами, и я видел, что сам он смотрит назад. Как только мама оказалась на ногах, она потянула меня к дому, до двери на террасу было каких-то сорок метров. Адреналина во мне было столько, что я физически чувствовал: тело перестало сообщать мне о боли. Всем своим существом я хотел в ту минуту мчаться в дом так быстро, как только способен человек. Прочь от того, что творилось в этом саду. Это желание бежать сидело в самой глубине моего устройства, тысячи лет эволюции вложили его в меня, чтобы уберечь от опасностей, с которыми мне не справиться. Тысячи лет эволюции, и всё-таки по силе это чувство было во мне только вторым.
Любопытство держалось поверх страха, как каяк на гребне оползня. Ему там было не место, и всё же оно плыло над бурлящими силами, которые пытались его опрокинуть. Я оглянулся, всего на мгновение, ровно до той секунды, когда отец схватил меня за голову и силой развернул в другую сторону. Я смотрел не дольше секунды, но увиденное прокручивается у меня в голове днями, неделями, месяцами. Господи, лучше бы я послушал отца.
Льюис висел среди деревьев. В сплетении ветвей, похожем на плотное гнездо, свитое чем-то, что выросло не из той земли, на которой я стою. В тридцати метрах над землёй, схваченный деревьями, удерживаемый ветвями, пронзённый древесиной. Те немногие части деревьев, что остались достаточно прямыми и сохранили естественную форму, проходили сквозь Льюиса, словно живая иллюстрация к истории Влада Цепеша. Точного числа я назвать не мог. Они входили через живот и выходили изо рта, из подмышек, из ног… казалось, деревья не оставили нетронутым ни одного куска его плоти.
В последние миллисекунды я заметил то, что возникло позади него. Тёмное плетение ветвей не пропускало ни луча, и потому просветы в кронах складывались в десятки символов. Ни под каким другим углом их нельзя было бы прочесть. Нет, это было адресовано нам. Стой мы на три метра левее, мы бы их даже не заметили.
Самая длинная секунда в моей жизни, а за ней самый быстрый бег, на какой способны мои ноги. Открывать дверь на террасу я не стал, просто пробежал сквозь сетку, сорвав хлипкую створку с петель. Через гостиную, вниз в подвал, в кладовую, в чулан. Я слышал, что родители бегут следом. Мама влетела в подвал, спустившись по лестнице с нечеловеческой скоростью. В дверях появился отец, быстро захлопнул дверь и запер её. Он лихорадочно зашарил по карманам и достал телефон.
Адвокаты сказали, что штат не станет выдвигать обвинения, и для отца это было облегчением. Сказали, что картина, оставшаяся в саду, необъяснима и что мама или отец практически никак не могли поднять туда Льюиса и проткнуть его десятками ветвей. Семья Льюиса обрадовалась куда меньше, хотя жена Льюиса настаивала, что должна сама убедиться: тело его. Не помогло. Анализы крови и один отпечаток пальца, вот и всё, что от него осталось. Думаю, она понимала, что всё это выходит далеко за рамки непредумышленного убийства.
После нашего звонка полиция допросила всех нас. Слушая потом запись этого звонка, я слышал ужас в голосе отца. Голос у него срывался от адреналина, от страха настолько неприкрытого и подлинного, что его можно было бы предъявлять в суде. На заднем плане было слышно, как мы с мамой рыдаем, обнявшись.
Ближе к концу допросов, примерно через две недели после того дня, когда мы нашли застывшую колибри, на металлический стол передо мной положили картонную папку. Следователь достал фотографию, и я узнал на ней то, что видел, оглянувшись. Кроны целиком. Изувеченный труп Льюиса следователь любезно прикрыл ладонью. Думаю, он понимал, что эту часть я и так помню в подробностях.
— Хотите верьте, хотите нет, но управление наняло арбориста, чтобы осмотреть верхушки деревьев, — сказал следователь, подвигая снимок ближе. — Он сказал, что ветви так выросли. Что никакое вмешательство человека не могло бы придать им такую форму естественным путём. После того как он впервые увидел место преступления, нам пришлось выложить ему кругленькую сумму.
— Вы узнаёте эти символы? — спросил он.
— Э-э, вот этот узнаю, и ещё вот этот. Я их видел где-то на математике или на естественных науках, точно не помню.
Чёткий снимок крон не помог мне понять эти знаки лучше.
— Это греческий. Древнегреческий. Говорят, в те времена это была довольно расхожая фраза.
Он попытался её произнести. «Попытался» — это ещё мягко сказано.
Τῆς ἐμῆς εὐφορίας ἀπέλαυσας, χάριν δ᾽ οὐκ ἀπέδωκας
Он вынул из папки второй лист и убрал руку, закрывавшую останки Льюиса.
Откашлялся.
— Переводится так: «Ты наслаждался моим плодородием, но не воздал благодарности».
Я написал эту историю как предостережение всем, кто сажает, или творит, или выступает, или делает что угодно с гордостью. Я не знаю, кто или что это сотворило, но прошу вас, умоляю: пожалуйста, возблагодарите то, чего вы, возможно, не понимаете.
Автор: jcbsltn
Источник: The hummingbird in my garden is frozen