Конфета в ручье

Воспоминание о последнем Хэллоуине, когда я ходила за конфетами, начинается часов в шесть вечера, в 2019 году.

— Поздравляю, ты шестой Фредди Фазбер за сегодняшний вечер. — Подросток швырнул маленький батончик в сумку моего брата. — Оригиналы, блин, все как один.

Дилли съёжился, но я встала перед ним.

— О, круто, ты умеешь считать дальше пяти! Мама, наверное, тобой страшно гордится!

Он покраснел и захлопнул дверь у нас перед носом. Я взяла брата за руку и свела с крыльца.

— Не переживай, Дилли, костюм у тебя классный. Ему просто грустно, что сам он не нарядился.

По-настоящему брата звали Дилан, а Дилли было нашим ласковым прозвищем. Услышав его, он как будто приободрился.

— Ну я же говорил, не ходите к дому Хатчинсов!

Ник ждал на улице, с сумкой для конфет через плечо и пластиковой маской Бамблби, сдвинутой на макушку. Он был весь потный: вечер стоял прохладный, с осенним холодком, отдающим сидром, но его костюм не дышал. Ник уже расстегнул молнию на спине сантиметров на пять, под ней виднелась мятая влажная футболка.

— Этот тип всегда над нами ржёт, когда мы мимо на великах едем.

Дилли потянул меня за мизинец.

— Мона, а тебе конфету не дали.

Голос у него был тихий, глаза глубоко сидели в сияющей маске Фредди. Ладошки были слегка влажные.

— Ничего, домов ещё полно.

Я поправила своё блестящее голубое платье. Переливчатая ткань и фатин сидели не совсем как надо, потому что костюм шили на девочку пониже, но с тех пор как мне исполнилось одиннадцать, я вытягивалась самым дурацким образом. Волосы только прибавляли роста, густые, кудрявые, тёмные. Даже со всякими средствами повторить хорошенькую высокую причёску Золушки было невозможно. Зато я хотя бы не плавилась, как Ник.

— Надо было идти к моей церкви, там конфеты раздают прямо из багажников на парковке.

Последняя из нашей компании, Эмили, сидела на бордюре. Она настояла на костюме Джека Скеллингтона и даже уговорила родителей (скорее всего, папу: он в ней души не чаял и ничего не смыслил в обуви) разрешить ей туфли на платформе, чтобы под штанинами прибавилось роста. Смотрелось это круто, когда она стояла и возвышалась над нами, но ноги у неё уже болели. От белого грима лицо под фонарём казалось совсем бесцветным.

— Ходить в сто раз меньше, а конфет в сто раз больше.

— Ну, теперь уже поздно. — Я постаралась не замечать, как в животе ворочается чувство вины. — Запомните: если спросят наши родители, с нами ходили родители Эмили.

— А если спросят мои родители, с нами ходили родители Моны и Дилли, — нараспев произнесла Эмили.

— А моя мама не спросит, потому что слишком занята тыквенным шнапсом, — вставил Ник. — Расслабьтесь, всё будет нормально.

Я окинула взглядом улицу. От тыквенных фонарей остро и сладко несло, зубы и глаза у них размякали и расползались там, где прорези обгрызли белки и птицы. Небо затянуло, и от этого яркие окна светились ещё ослепительнее. Дети кучками двигались пёстрыми стадами, но конфеты в их сумках едва прикрывали дно. Вечер только начинался.

— Ну что, готовы идти к мосту? — голос Ника оборвал мои мысли.

Брат посмотрел на меня снизу вверх.

— А что на мосту?

— Про те места рассказывают одну страшную историю. — Эмили замялась. — Это типа игра.

Дилли задрожал. Я похлопала его по руке.

— Не бойся. Я взяла твои наушники. Послушаешь что-нибудь другое. Это быстро, и на самом деле ничего не случится.

Это его успокоило, и я выудила наушники из своей блестящей сумочки. Если бы родители узнали, что я привела сюда Дилли без проверенного взрослого, мне конец. Меня лишили бы интернета до тех пор, пока компьютеры не станут голограммами, а завтрак не начнут готовить роботы. Но Ник очень-очень хотел побывать на мосту в ночь Хэллоуина. А Дилли… некоторые ребята в церкви вели себя с ним как последние гады, потому что он не такой, как все.

Уши у меня загорелись от возмущения, и я осторожно вручила Дилли наушники.

— Ты очень храбрый, знаешь? Я тобой горжусь.

Он поморгал на меня и наконец поднял маску. Тёмные глаза сощурились, кривые молочные зубы сложились в милую улыбку. Меня так и жгло желание врезать любому, кто его когда-нибудь обидит. Сама я могла на него ворчать, но у меня было на это право. Я его знала.

— Спасибо, Мона.

Я включила серию «Черепашек-ниндзя»: у Ника был собственный телефон, и он дал его без всяких возражений. Я ему жутко завидовала. Дилли взял меня за руку и пошёл рядом по улице, слушал черепашек, поглядывал по сторонам и давал себя вести. Ник и Эмили никогда не смеялись над Дилли. Они просто брали его с собой, разговаривали с ним. Скачали для него пару серий мультиков на случай, если он начнёт расстраиваться. Мне это в них нравилось.

Мы помогли Эмили подняться и поддерживали её, пока ковыляли до угла.

— Так ты историю там расскажешь или по дороге? — спросила я.

Ник поднял палец.

— Подождите, пока дойдём. Нужен правильный антракт.

— По-моему, это называется «антураж», — неуверенно сказала Эмили.

— И он тоже.

Район, по которому мы ходили за конфетами, был наш с Дилли и Эмили. Ник жил в соседнем, туда можно было попасть по ближайшей большой улице, но была и другая дорога, тихая, задами. Она шла через русло ручья, и после сильных дождей под мостом бывало метра три воды. За последние сорок лет ручей выходил из берегов всего один раз, хотя всем нам, как это ни жутко, очень хотелось застать такое при своей жизни. Играть в ручье нам запрещали, и мы слушались. Но никто никогда не запрещал выходить на мост и заглядывать за перила. А без взрослых мы хотели остаться потому, что у Ника был припасён жуткий ритуал, связанный как раз с этим ручьём.

Там было не по себе тихо, ближайший фонарь стоял далеко за мостом. Его бледное марево резали чёрные ветки, но света, который отражался от металлических перил, как раз хватало, чтобы мы выстроились вдоль них и уставились на ручей, тихо бурливший внизу. Пахло мокнущими, гниющими листьями, скопившейся грязью, близкой зимой. Скоро шоколад уступит место тыкве, а потом имбирю.

— Давай, Ник, — сказала я, и Дилли никак не отреагировал.

Ему нравилось смотреть на воду, и пока мы говорили негромко, он ничего не слышал.

Ник откашлялся и начал, подпустив в голос интригующей хрипотцы.

— Когда-то в этом самом городе жила одна маленькая девочка. Жила она в плохом районе, за городом (где, между прочим, живёт и ваш рассказчик), и друзей у неё было мало. Про её отца знали, что он распускает руки и совсем ею не занимается, но никто ей не помогал. Мать давно ушла и даже не звонила узнать, как там дочь. — Он помолчал. — Или мама умерла? Не знаю, мамы нет, короче.

— Ты сам эту историю придумал? — спросила я.

Большинство таких городских легенд начинаются с детей, которых обижают дома, а у Ника был ничем не ограниченный доступ в интернет. Я бы не удивилась, окажись это его собственным сочинением.

— Нет, она настоящая. В смысле, я правда её где-то слышал. Просто не знаю всех подробностей. — Он вернулся в образ. — В ночь Хэллоуина она нарядилась, чтобы пойти в ближайший район в надежде добыть конфет. Бедной девочке пришлось делать костюм самой, потому что отец не пожелал ни купить его, ни помочь смастерить, хотя тогда всё стоило сущие копейки. Но все жители района смеялись над её костюмом. Он был неуклюжий, и никто не дал ей сладостей, до того нелепо она выглядела.

— А что это был за костюм? — перебила Эмили.

— Э-э… не знаю. — Из голоса Ника опять пропал драматизм. — Кто-то из старых монстров. Неважно, он просто был так себе. Это случилось ещё до того, как вышел фильм «Хэллоуин», то есть буквально сто лет назад.

Эмили кивнула.

— Хм. Продолжай.

— Девочка побрела домой в слезах, без единой конфеты в сумке и без хэллоуинского веселья, которое могло бы её утешить. Она дошла до этого моста и плакала так горько, что не заметила фар приближающейся машины.

Я покосилась на Дилли. Он кивал головой в такт музыке из серии, закрыв глаза.

— Машина сбила её на полном ходу. От удара девочка слетела с моста прямо в ручей. Вызвали полицию, тело ребёнка вытащили из воды, и щёки у неё были ещё красные от слёз.

Эмили приложила руку к сердцу.

— Бедняжка, — тихо сказала она.

Ник кивнул.

— Но вот что странно. Девочке так хотелось весёлого Хэллоуина, что её душа не смогла смириться с тем, что умерла, так его и не узнав. И душа осталась здесь, задержалась призраком, обиженным на тех, кто ходит за конфетами и не думает о тех, кому ничего не досталось. Так что, если прийти на этот мост ночью, есть шанс… что призрак ребёнка объявится.

Я закатила глаза. Но от мысли о разбухшем от воды ребёнке, который стоит на дороге и смотрит на нас тёмными глазами, ночь стала чуть холоднее.

— Легенда гласит, — продолжал Ник, — что, если идёшь по мосту, надо взять одну конфету и бросить в ручей. Девочка почувствует сладость ночи угощений и на время забудет обиду, а тебя отпустит с миром.

— А если не бросим? — спросила Эмили, и глаза у неё стали шире прежнего.

То ли она верила, то ли ей нравилось притворяться.

— Тогда можешь и не сойти с моста живым, — зловеще закончил Ник.

Какое-то время мы стояли молча, переваривая историю.

— Одна конфета… Ну что, будем? — спросила я.

— Я буду. По-моему, грустнее истории не бывает. — Эмили раскрыла сумку и изучила содержимое. — Эм, как думаете, у неё была аллергия на что-нибудь?

— Она мёртвая, Эмили. От арахиса она уже не умрёт.

Эмили метнула в меня злобный взгляд.

— А вдруг это ей напомнит о плохом! Я дам ей «Милки Уэй». Мои любимые.

— Ты слишком добрая, — сказала я, но не смогла удержаться от улыбки. — Так. У меня… «Смартиз». Фу. Зачем вообще продают эту мерзкую меловую гадость?

— А по-моему, нормальные, — сказал Ник и вытащил ириску «Лаффи Таффи».

Дилли заметил движение и вынул один наушник.

— Страшное уже кончилось?

— Почти. Сейчас каждый из нас бросит с моста в ручей по конфете. Такая… традиция.

Я чуть не сказала ему, что он может не бросать, но самая суеверная моя часть решила, что ему так будет безопаснее. На всякий случай.

Уговаривать Дилли не пришлось.

— Эм… эти мне не очень нравятся, — сказал он, вытаскивая маленькую шоколадку с арахисовой пастой.

Ник ахнул.

— Нехристь!

— Ты где такое слово услышал? — спросила я.

— Меня так бабушка назвала, когда я показал ей крипипасту, которую пишу. По-моему, это значит, что ты псих или типа того.

Эмили слегка покачала головой, но поправлять его не стала. Дилли пожал плечами, а я порылась в сумке и нашла леденец на палочке. Он был ярко-зелёный и даже сквозь обёртку пах кислым. Я не большая поклонница зелёного яблока, но оно как будто завершало наш набор вкусов чем-то кисленьким.

С конфетами в руках мы стояли впятером, серьёзные и встревоженные.

— На счёт три. В смысле прямо на «три», а не «три и бросаем», — уточнил Ник.

Мы согласились. И все как один уронили свои конфеты в тёмную воду. Яркие обёртки исчезли мгновенно, как мы ни вглядывались.

— А рыбы ими не подавятся, как думаете? — спросила Эмили.

— Э-э… наверное, нет? — Ник огляделся, будто ожидал увидеть крадущийся мокрый призрак, ныряющий за сладким. — Спасибо, что пошли со мной. Самим это делать как-то веселее.

Я понимала, о чём он. Было что-то электризующее в том, чтобы остаться без присмотра взрослых, слушать историю о привидении, участвовать в хэллоуинской традиции. Даже если это, скорее всего, полная чушь. И конфеты мы всё равно получали. Оглядываясь, я не рассчитывала увидеть чью-то фигуру, но от мысли, что, может быть, всего лишь может быть, где-то рядом призрак, ночь казалась тёмной и опасной. Мурашки были приятными, и на обратном пути в район все мы чуть охотнее вздрагивали и хихикали от качающихся теней.

Мы вернулись в район и взялись за добычу сладостей с новыми силами. Сумки тяжелели, свечи оплывали, а ноги у Эмили болели всё сильнее. Через час мы сели на бордюр, чтобы она снова передохнула. Ник с беспокойством её оглядел.

— Сними ты их, у тебя ноги потом отвалятся.

Она потёрла лодыжки.

— Я другую обувь не взяла.

— Можешь надеть мои. Я в носках пойду, — сказал Ник и нагнулся развязывать кроссовки.

Эмили покачала головой, хотя и стрельнула в него благодарным взглядом.

— Да ладно, я у себя во дворе всё время босиком бегаю. Пойду по траве, — продолжал он, протягивая ей кроссовки.

— Так ты и подцепил глистов, — сказала я, но он от меня отмахнулся.

Кроссовки были разбитые и заношенные (он ходил в одной паре с прошлого класса, и пальцы уже упирались в носки), но Эмили их надела, а свои туфли на платформе отставила в сторону.

— Великоваты. Но в них гораздо лучше. Спасибо, Ник.

Он ухмыльнулся, и я подумала, соберутся ли они когда-нибудь признаться друг другу, что нравятся не просто так, а в том самом смысле. Ник отдал бы кроссовки кому угодно, но я замечала особенные взглядики, которыми обменивались Эмили и Ник. Они всегда опаздывали друг за другом на секунду-другую, поэтому ещё ни разу один другого не поймал. Я надеялась, что компания не изменится, если они когда-нибудь всё-таки будут вместе. Правда, Эмили не разрешалось встречаться с мальчиками до тринадцати, и то только на групповых дружеских свиданиях. Как бы мне не пришлось при них дежурить, подумала я, и мысль эта меня не обрадовала.

Дилли подобрал туфли на платформе и предложил их понести.

— Смотри, там собачьи какашки, — серьёзно сказал он.

— Спасибо, Дилли, дельное замечание. — Ник прыгнул на траву и вздохнул. — Прохладненько, хорошо.

Мы пошли дальше, Эмили затянула шнурки потуже и подвернула штанины.

Детских компаний на улице стало меньше, младших уводили по домам. Сумки оттягивали руки, но отпускать этот вечер мы пока не были готовы.

— Я вот всё думаю, и… по-моему, я слышала вариант этой истории, — нерешительно сказала Эмили. — Он другой, но про тот же мост.

Ник повернулся к ней и вовсе не обиделся, что жуткая история есть не только у него, наоборот, загорелся.

— Какой вариант ты слышала? Ну расскажи! — сказал он, пятясь по чужому газону и оглядываясь, чтобы не наступить в собачье.

Я заколебалась и посмотрела на брата, но Дилли, похоже, был вполне доволен: он расправлялся с лакричной косичкой «Твиззлер», по одной верёвочке за раз.

Эмили медленно кивнула.

— Одна девочка шла домой в ночь Хэллоуина с пустой наволочкой. Конфет ей не дали, друзей она не нашла, а над её костюмом все смеялись, такой он был ужасный. Её сбила машина, и она слетела с моста в полный ручей. — Её глаза следили за мотыльком, который растерянно бился о фонарь. — Но на этом её история не кончается. Понимаете, девочка не умерла.

Я нахмурилась.

— Но… её же сбила машина?

— О да. Так сильно, что кости у неё выбило с мест, а лёгкие лопнули. И когда она рухнула в воду, холод обжёг её со всех сторон. — Эмили отвела взгляд от мотылька. — Но она не умерла. Она была слишком зла. Тот, кто её сбил, был на хэллоуинской вечеринке и перед дорогой домой напился до одури. Её подруги посмеялись над ней и бросили её. Ей было так грустно и так обидно, что, когда пришло время умирать, её душа намертво вцепилась в тело и в этот мир.

Я попыталась представить, каково это: быть в такой ярости, что даже смерть не может оторвать тебя от мира. Тогда у меня не получилось. Сейчас, когда я старше, кажется, получается.

Эмили вытягивала из себя слова так, будто не знала, как их произносить, будто боялась, что случится что-то страшное, если ошибётся хоть в одном.

— В промежуточных местах есть волшебство. В щелях между жизнью и смертью. И она пробыла там достаточно долго, чтобы пропитаться этим особым волшебством. Она не умерла, она изменилась. Она поплыла в сумрачной, мокрой темноте и стала чудовищем.

Брат остановился.

— Мне не нравится эта история, — прошептал он.

Я поняла, что он всё это время слушал, и попыталась придумать, чем его отвлечь, но Эмили меня опередила.

— Всё хорошо. Она стала чудовищем не до конца. Она плавает в неглубоких тенях и чувствует себя как дома.

Дилли наклонил голову, словно решал, утешило его это или встревожило ещё больше.

Я встретилась глазами с Ником. Он, похоже, был растерян и заворожён в равной мере.

— А тело кто-нибудь нашёл?

— Ни костюма, ни тела так и не нашли. Только её сумку для конфет прибило к камышам. Это была грязная старая наволочка. — Эмили пожала плечами. — Не знаю, где я слышала этот вариант. По-моему, его рассказывали какие-то девочки в церкви.

— Ну конечно, церковные девочки, — сказал Ник, но беззлобно.

Эмили несильно ткнула его локтем.

— Жуть. Интересно, а они где это слышали? — задумалась я.

— Может, одна из них дочка одной из тех подруг! Может, девочка до сих пор преследует их в ночь Хэллоуина! Или шепчет им эту историю в окна по ночам! — Ник пошевелил пальцами, и я закатила глаза.

Дилли взял меня за руку.

— Бедная девочка. Надеюсь, конфета ей понравилась.

Глаза у него были большие и на мокром месте, и я ткнулась подбородком ему в макушку.

— Ну, если история правдивая, уверена, ей очень понравилось. Но это просто история. — Я взвесила сумку на руке, оценивая добычу. — Что скажете? Ещё одна улица?

— Ага. Можем закончить в конце этой. Миссис Уэллерс раздаёт целые шоколадные батончики, — сказал Ник.

Дилли вытаращил глаза.

— Да ладно! Настоящие, целые батончики?

— Ага, с тех пор как два года назад развелась с мужем и получила кучу денег. Он был гендиректор или типа того, и она покупает «Сникерсы» коробками.

Ник махнул нам, чтобы шли за ним, и Дилли посмотрел на меня. Я ему улыбнулась, и мы двинулись дальше, а Эмили цокала в кроссовках не по размеру.

Я думала о рассерженной девочке, пока мы получали всё новые конфеты, перебираясь от одного улыбающегося лица к другому. Трудно было представить, чтобы ребёнку на Хэллоуин совсем не дали конфет. Неужели костюм был настолько плох, или она была из мест, которые люди ненавидели? Она была бедная? Район, где я выросла, был тёплый и приветливый, средний класс. Здесь жили люди всех цветов кожи и всех сортов. Как же по-другому, наверное, всё было тогда, думала я. Нашей дружбе наши различия никогда не мешали, но десятки лет назад так было не всегда. А может, кое-где и сейчас не так.

Из раздумий меня выдернули громкий хруст и вопль. Ник вскрикнул, голос Эмили стал громче.

— Ого! Что такое? — спросила я, оборачиваясь.

Эмили лежала на земле, свернувшись, и держалась за ногу. Я осторожно задрала чёрную штанину, чтобы посмотреть на лодыжку. Она была фиолетовая, и стоило просто дотронуться до ступни, как Эмили взвизгнула. Мы были достаточно далеко от освещённых домов, и никто не вышел (хохочущие и визжащие дети тут в порядке вещей), так что я как можно мягче попросила её потише.

— Эмили, ты можешь встать?

Она помотала головой, давясь рыданиями. Нести её нечего было и думать. Сердце у меня начало падать. Это был тот случай, когда нужны родители.

— Мама с папой так разозлятся, — прошептала она. — Если они приедут, а родителей Моны и Дилли тут нет…!

Наши родители отреагировали бы не лучше. Никто из них не захотел бы, чтобы мы ходили на мост и участвовали в каком бы то ни было «ритуале», тем более одни. Враньё вскроется. Я жалобно повернулась к Нику.

— Как думаешь, твоя мама может приехать помочь?

Мама Ника, Натали, была из тех взрослых, кого проще всего уговорить сохранить тайну. Возможно, она согласилась бы помочь Эмили добраться до дома и не выдать, что наших родителей с нами не было. Ник в сомнении закусил губу, но Эмили тихо всхлипывала, и он достал телефон и сделал этот страшный звонок.

Не знаю, почему мама Ника столько пила. Не знаю, из-за потери, злости или страха, была ли это дурная привычка, которую слишком долго подкармливали, или способ справляться. Но сколько я её знала, она везде первой добиралась до шкафчика со спиртным. Только пьяной за рулём я её не видела никогда.

До той хэллоуинской ночи.

Подъезжая, она заехала колесом на бордюр, и я поняла, что мы совершили ужасную ошибку. Я посмотрела на Ника, он побледнел. Хлопнула дверь, и его мать довольно твёрдой походкой подошла к нам. Щёки у неё были красные, кудрявые волосы растрёпаны, как будто она спала на диване.

— Дай-ка гляну на твою лодыжку, зайка, — сказала она, слегка запинаясь.

Эмили заскулила и показала.

— Ник, — произнесла я одними губами, — сколько она выпила?

Он едва заметно помотал головой. Натали поцокала языком, осматривая Эмили.

— Хорошая новость: не сломана. Но вывихнула ты её будь здоров. Надо лёд приложить. Позвоню твоим родителям, когда доберёмся до дома.

Я посмотрела на машину. Одно колесо стояло на бордюре.

— Мам. Тебе… нельзя за руль. Мне кажется… — начал Ник.

— Я же сюда доехала? — В её голосе прорезалась резкость. — Ты меня сюда вызвал, а твоя подружка не может идти. Отвезём её домой, приложим лёд.

Ник помолчал и попробовал снова, ещё неувереннее:

— Мам, я просто не хочу…

Она схватила его за плечо и притянула к себе, словно собиралась отчитать, но прошло мгновение, прежде чем она разом выдохнула:

— Слушай сюда. Сядь в машину и закрой рот. Нет у меня сил с этим разбираться, а ей больно. И вообще, с чего это она в твоих кроссовках?

Он молчал, явно разрываясь, ответить или промолчать. Видимо, молчание было правильным выбором, потому что она грубо отпустила его и толкнула к машине.

— Давай, доставлю тебя на диван.

Эмили дала поднять себя на руки и смотрела на меня в отчаянном молчании. Я прекрасно знала, что садиться в машину к пьяному водителю нельзя. Но Нику пришлось сесть.

— Мисс Натали, пожалуйста. Мы соврали родителям, что гуляем со взрослыми. Нам надо им позвонить, простите, пожалуйста, что мы вас побеспокоили, — сказала я самым покаянным голосом, на какой была способна.

Она остановилась и посмотрела на меня, и лицо у неё стало ещё краснее.

— Вы двое, залезайте. Я вас, детей, без присмотра не оставлю. Врать родителям в таком возрасте…

Я крепко держала Дилли за руку. Он был послушным до невозможности и уже шёл к машине. Он не заметил ничего странного, а если и заметил, то не понял, насколько всё может быть плохо.

Ехать недолго, подумала я. И не так уж она пьяна. Идёт довольно ровно. И я не хотела оставлять Эмили и Ника одних. Ник никогда не говорил, что мама делает ему больно, когда наберётся, но…

Я залезла вместе с Дилли. Эмили протянула руку, и я её взяла. Ник сел на переднее пассажирское сиденье и уставился вперёд, словно мог силой воли заставить машину ехать прямо.

Мы покатили по улице, подпрыгнув, когда колесо съехало с бордюра. Натали выругалась, но вроде бы совладала с машиной. Большинство детей расходились по домам, и на дороге было пусто. Я сидела очень тихо. Может, если её не отвлекать, всё обойдётся. Ник на нас не оглядывался, а ладонь Эмили в моей была горячая и потная.

Тихо играло радио, и мне очень хотелось его выключить.

— Звоните нам, если нужен сантехник! И помните: у мистера О'Нила обалденные цены на прочистку засоров, стоков и на любую другую сантехническую беду! — радостно выкрикнула молодая женщина.

Когда реклама кончилась, я смотрела в окно на обочину. Линии разметки колыхались, то приближаясь, то отдаляясь, то поднимаясь, то опадая. Радио не умолкало, и одно объявление бубнило громче остальных.

— Помните, друзья: если этот Хэллоуин у вас клыкастически удался, выберите трезвого водителя. Нет ничего важнее, чем чтобы наши привидения и гоблины, большие и маленькие, добрались домой целыми!

Голос был серьёзный, и я смотрела на приёмник, умоляя, чтобы на Натали снизошло прозрение.

Она выключила радио. Я затаила дыхание.

Мы подъезжали к ручью. Я держала Дилли за руку. Машина виляла через жёлтые линии и выравнивалась короткими рывками. Натали опять выругалась. Я не сказала ни слова. Дилли не понимал, что происходит, но я чувствовала на себе его взгляд, когда сжала его руку сильнее.

Мы слишком быстро влетели на мост, и я повернула голову на бледное пятно за окном. Только что всё было нормально, мы ехали по дороге, а на нас смотрела бледная маленькая фигурка, закутанная в грязную простыню. Прорези для глаз были вырезаны криво и обведены чем-то вроде чёрного маркера, и более грустного, более жалкого костюма привидения я не могу себе представить. Снизу торчали белые босые ступни, утонувшие в грязи.

Не думаю, что её увидела только я. Но не думаю, что для Натали она выглядела так же. Натали ахнула и всем телом отшатнулась от того, что там было.

Колёса чиркнули по ограждению, машину дёрнуло, и Натали завизжала, слишком резко выворачивая руль в другую сторону. Ник заорал, бросился к рулю и попытался его схватить, но мы ехали слишком быстро. Ограждение было старое, ржавое и погнутое от множества случаев, когда кому-то чудом повезло, и машина врезалась в него с размаху, расшвыряв нас всех. Эмили охнула от боли. На секунду мы почти остановились, почти удержались, а потом металл застонал и прогнулся под тяжестью. Перед машины нырнул, зад задрался, я вцепилась в Дилли и спрятала его лицо у себя на шее, пока мы переваливались через край, на тошнотворное мгновение лишившись веса.

Машина тяжело ударилась о воду. Я стукнулась головой о потолок, и клянусь, будь я чуть выше, могла бы сломать шею. Всех подбросило, встряхнуло, как банку газировки, вода вспенилась сквозь разбитое лобовое стекло. Я закричала и, должно быть, отключилась, потому что через секунду машина уже встала ровно, а вода была нам по плечи. Ревел гудок, я хватала ртом воздух и озиралась. Ник лежал поперёк наших колен, куда его швырнуло, без сознания. Голова Дилли покоилась у меня на плече, тяжёлая и неподвижная. Эмили свернулась, поджав все конечности, как умирающий жук. А волосы Натали были увешаны грязью, веточками и битым стеклом.

В сознании была я одна. Я трясла Эмили, Дилли, Ника. Вода сочилась внутрь со всех сторон, и я закричала:

— Помогите! Помогите нам!

На берегу шевельнулось что-то бледное. Я замолчала, а в воду опустились длинные конечности и побрели ближе. Оно теперь было выше, слишком высоким для маленького ребёнка. Мутная вода бурлила вокруг тонких ног, и когда оно дошло до машины, руки и ноги у него согнулись, чтобы оно могло заглянуть внутрь.

Существо нависло над нами. Волосы у неё свисали прямые и чёрные, как намокшие нитки, вяло выбиваясь из-под замызганной простыни. Она втягивала и выдувала воздух, и её прерывистое дыхание сипело о мокрую ткань. Я видела всё её голое тело и шею, торчащую из простыни, но она походила скорее на осенние ветки, гнутые и узловатые, чем на плоть и кровь. Встань она во весь рост, достала бы до моста над нашими головами.

Я знала, что надо попытаться выбраться из машины. Но от вида чудовища, которое возвышалось, горбилось над машиной так, будто готово расколоть её, как крабовую клешню, и высосать мясо, у меня тряслись руки, пока я отстёгивала свой ремень, а потом ремень Дилли. Головы остальных болтались, гудок всё ревел, и лоб мамы Ника лежал на нём, как раздувшаяся тыква.

Я почувствовала воду у колен и разрыдалась, взбивая фатин и грязь, пока пинала сиденье перед собой, пытаясь разбудить женщину за рулём. Мне нужен был взрослый. Хотя бы она.

— Проснитесь, проснитесь! Пожалуйста!

Металл завизжал и порвался, и машину подняло на бок. Я завопила, когда остальные повалились на меня, а рука с длинными пальцами оторвала дверь машины легко, как колечко на банке газировки. Вода забурлила вокруг меня, когда машина осела обратно, и стала прибывать быстрее. Я пыталась переползти через друзей, шлёпала их, пыталась разбудить.

Зашевелился один Дилли, взгляд у него был пустой. Царапины на правой стороне лица медленно сочились красным, и двигался он так, будто увяз в патоке.

— …Что случилось… Мона?

— Машина разбилась. Вылезай со своей стороны, хорошо?

Голос у меня дрожал, я вытерла лицо, стараясь не показать ему, что плачу. По щекам размазались вода и грязь.

Голова опустилась так, чтобы она смотрела в дверной проём, простыня насквозь мокрая, шея изгибалась и с хрустом вытягивалась, как у лебедя. Дилли застыл. Она протянула свою жуткую костлявую руку, пальцы с чёрными ногтями, обросшими мхом. Дилли забился и заскулил, когда рука его схватила. Я вцепилась в него, рыдая, но существо вынуло его из обломков, из моих скользких трясущихся рук.

А потом она подхватила его и понесла к берегу. Как младенца, она опустила его в безопасное место, подальше от воды, и отошла на своих длинных скрипучих ногах. Я всхлипнула от облегчения, когда он заплакал, икая. Раз есть чем дышать, чтобы плакать, наверное, с ним всё в порядке.

Девочка (не знаю, как ещё её назвать) вернулась и выжидающе протянула свою ужасную руку. Я послушалась и, кряхтя, подтянула Ника чуть вперёд, чтобы она могла достать его, не раскачивая машину снова.

Она ползала на своих длинных бледных конечностях и уложила Ника на берегу рядом с Дилли. Вернувшись, она сгребла нас с Эмили и уже не заботилась о том, что трясёт машину. Она вытащила нас и посадила на берег, пока вода заливала салон.

Она… нас спасла.

Я проверила, дышит ли Ник, потом Эмили. Ему при ударе досталось больше всех: правая рука была фиолетовая от синяков, а узор маски так сильно вдавился в бок, что оставил там перекошенный багровый отпечаток Бамблби. Эмили дрожала, но, похоже, не пострадала, если не считать лодыжки и нескольких царапин. Тут я увидела, что у меня самой на руке, от запястья до плеча, проступает пятнистый синяк цвета сливы. Он начал болеть, и я постаралась не обращать внимания, всё пытаясь привести остальных в чувство.

Машина булькала и стонала, погружаясь глубже. До меня дошло, и я обернулась. Девочка примостилась в воде у берега и смотрела, как машина тонет.

— Стой! Мама Ника! Она ещё там!

Она повернула ко мне голову под простынёй и ничего не сказала. Мой взгляд метался от неё к машине. Потом я побрела в воду, платье вздулось пузырём и искрилось в гаснущих задних огнях машины.

Её голова двинулась следом, шея была достаточно длинной, чтобы не отставать от меня, не сдвигая тела ни на сантиметр. Я старалась не смотреть ей под простыню, холодная вода успокаивала мой синяк, пока я пробиралась вперёд.

— Это случилось из-за неё. — Тихий голос скрипел, как качели из шины на верёвке, шуршал, как мёртвые осенние листья. — Зачем её спасать?

Мне было страшно, грудь ходила ходуном, а машина всё тонула. Я видела лицо Натали, вода поднималась ей к подбородку.

— Потому что… потому что! Я не могу её бросить!

Чёрные маркерные дыры опустились на уровень моих глаз, край простыни лёг на поверхность воды.

— Она бы убила вас всех. Она должна умереть.

Её голос клокотал от злости, горячей, как смола, и липкой, как сироп, он цеплялся за воздух, как эхо.

Я схватилась за пассажирскую дверь и попыталась её открыть. Она не поддалась. Я стала нащупывать замок, стекло полоснуло меня по руке, и я вскрикнула. Мне представились змеи, которые крадутся по воде на вкус крови.

— Я не могу её бросить! Ник любит свою маму! Я не хочу, чтобы она умерла там одна!

Она с минуту смотрела, как я бьюсь. Вздохнула, долго и устало.

— Только потому, что зелёное яблоко моё любимое.

Она грубо оттащила меня от машины, чуть не выдернув мне руку из сустава, и бросила на берег. Я взвизгнула, но она уже мигом вернулась к машине, ухватила дверь и отодрала её, как фольгу с горячего блюда. Маму Ника она вытащила без всякой бережности, как вытаскивают грязное полотенце, и взвалила на берег. Мама Ника отплёвывалась и билась, как рыба, перекатилась на бок, и её вырвало водой и чем-то тыквенным.

От крови волосы прилипли у неё к лицу, а глаза стали огромными и дикими, когда она заметила Ника.

— Ники… Ники! Ох, что же я… я не…! — Её руки зашарили по его лицу, по груди, рыдания пузырями рвались из залитых водой лёгких. — Дети!

— Мы живы. Все, — сказала я.

Рука у меня горела от новой боли, кровь шла по ней тонкой плёнкой. Дилли всё ещё всхлипывал, а Эмили наконец начала шевелиться и кашлять. Мама Ника смотрела на каждого из нас, и ужас в ней рос и рос по мере того, как она понимала, что едва не натворила.

— Натали.

Мокрая простыня колыхнулась, и мама Ника вздрогнула, дёрнулась назад и наконец заметила девочку. Она застыла и уставилась на неё, ничего не понимая. Девочка прижалась головой к её виску и прошептала что-то на ухо. Она притянула женщину к себе, и набрякшая простыня хлюпнула о её красную щёку. Лицо женщины побелело, губы задрожали, но с них не слетело ни звука.

Девочка отвела голову. Она приподняла простыню, и её лица я не увидела: сбоку его загораживала свисающая ткань.

Натали заикалась, захлёбывалась и выла.

— Нет! Нет, нет, нет! Больше никогда, никогда!

Девочку это, похоже, устроило. Она дала простыне упасть на плечи и вдруг снова стала маленькой, просто девочкой, мокрой после ручья, в дешёвом костюме привидения. Она стояла по щиколотку в воде, а со спасённой сумки для конфет капала грязь. Её печальное простынное личико повернулось ко мне.

Эмили села, дрожа.

— Где мы? Что…?

Её взгляд упал на Ника, и она осторожно похлопала его по щеке. Он вяло зашевелился и стал выкашливать воду, глоток за глотком. Эмили повернула его на бок и растёрла ему ушибленную руку.

— Всё хорошо, — сказала она почти сонно.

Белый грим стекал у неё по лицу полосами, а из глаз и уголков рта сочилось чёрное.

— Эй! — Фонарик обжёг мне глаза, и я заслонилась рукой. — Вы там целы? Мы слышали удар!

Соседи. В мутном лунном свете я не могла их разглядеть. Зажглись ещё фонарики, чьи-то ботинки зашуршали в мёртвой листве.

— Мы упали в ручей! Мы ранены! — крикнула я, покосившись на маму Ника, которая всё ещё лежала, туго свернувшись, как мокрица, а потом на девочку.

— Держитесь, сейчас вызовем полицию!

— У меня жена врач!

— Скорую сюда!

От этих голосов, от этого шума становилось спокойнее. Девочка пошла на глубину, и я провожала её глазами, пока она не остановилась. Она порылась под костюмом и достала леденец на палочке. Обёртка была грязная, палочка погнулась, но она подняла его под простыню и сунула в рот. И одобрительно причмокнула.

— Спасибо, — сказала я.

Голос у меня был слабый, но она услышала, потому что оглянулась на меня, пристраивая сумку для конфет на коряге.

В чёрных дырах её глаза блеснули мутным светом, как у рыбы, палочка под простынёй качнулась, и она прошептала:

— Счастливого Хэллоуина.

А потом ушла в воду.

Насколько я знаю, Натали с тех пор не притронулась к алкоголю, даже когда вышла из тюрьмы. Судью, кажется, обескуражила подсудимая, которая так быстро во всём созналась и приняла тюремный срок. Ник навещает её каждую неделю, а живёт теперь с отцом, и новые кроссовки у него теперь каждый год. По-моему, в тюрьме она ходит в «Анонимные алкоголики», пытается измениться. То, что могло случиться, до сих пор не даёт ей покоя и не даст до конца жизни. Может, это и к лучшему.

Ник отказывается пить, хотя через пару лет нам уже будет можно по закону. Эмили только рада поступать так же. Они начали официально встречаться пару лет назад, и её родители счастливы, что не надо волноваться, как бы кого-то из них не загребли за выпивку до совершеннолетия.

Дилли больше никогда в жизни не соглашался ходить за конфетами по району. Раздачи из багажников ему нравятся гораздо больше, и к тем, что устраивает наша церковь, он всегда готовится на полную катушку. В прошлом году он раздавал целые шоколадные батончики.

Про девочку я никому не рассказывала. Я не могла доказать, что это было, и прозвучало бы это так, будто я пытаюсь выкрутиться, раз уж ритуал формально сработал. А влетело мне, ох, как влетело. Мама с папой посадили меня под домашний арест на несколько месяцев, но каждый вечер заглядывали ко мне в комнату и целовали в макушку. Меня это устраивало. Дилли, я и мои друзья были живы. За это я была благодарна. Всё остальное, в общем-то, не имело значения.

Я каждый год заглядываю на мост. Приношу пакет конфет и бросаю в ручей. И всегда слежу, чтобы зелёного яблока там было побольше. Чаще всего я её не вижу. Но знаю, что она там. Потому что до сих пор слышу рассказы о девочке в костюме привидения на берегу, которая исчезает в воде, стоит взглянуть на неё ещё раз. А раз в несколько лет я вижу, как под мостом покачивается бледная голова, прежде чем скользнуть в тень, в швы мира, которые всё ещё пульсируют волшебством.