Спасибо всем, кто прочитал мою историю. Спасибо всем, кто мне поверил. Хочу кое-что пояснить к прошлому посту.
Меня зовут Эндрю.
События, которые я описал в прошлом посте, произошли много лет назад. Мне тогда было двенадцать, а сейчас двадцать восемь.
Я много раз рассказывал свою историю разным органам и людям, которых считал друзьями, но мне никто не поверил. Я думал, что больше нет смысла ею делиться, но почувствовал потребность подробно описать то, что, оглядываясь назад, было худшим днём в моей жизни. Я хочу, чтобы мою семью помнили. Я хочу, чтобы помнили мой город. Потому что, если верить штату Миннесота, города Голдфилд никогда не существовало, как не существовало ни моей мамы Мэгги, ни папы Чака, ни сестры Кармен, ни кого-либо ещё, кто там жил.
Я не местный. Родители перевезли нас в Голдфилд из Южной Каролины, потому что он славился холодной погодой, пасмурным небом и ранними закатами, идеальное сочетание, чтобы ребёнку с моей болезнью жилось нормально. Все, кого я знал в Голдфилде, выросли там, поэтому мне так и не удалось связаться ни с кем, кто потерял там родных. Я не хочу терять надежду доказать, что они существовали. Я не могу сдаться. Может, кто-то из вас что-нибудь об этом знает и сможет помочь. А может, я и правда совсем один.
Продолжу рассказ ровно с того места, где остановился. С того мгновения, когда я увидел свою семью на заднем дворе: они сидели лицом к яркому солнцу и не сдвинулись с места с тех пор, как сели туда почти двадцать часов назад.
⁂
Я отодвинул стеклянную дверь на задний двор. Мне хотелось их окликнуть, но страх перед тем, что, как я думал, происходит на самом деле, сдавил мне горло. Вопреки здравому смыслу я шагнул к своей семье, и меня гнал вперёд всё тот же закольцованный страх и потребность убедиться, что он не напрасен.
Они так и не вернулись в дом, солнце так и не ушло. Они так и не вернулись в дом, солнце так и не ушло. Они так и не вернулись в дом, солнце так и не ушло.
Я вышел на свет и почувствовал, как тёплые солнечные лучи целуют мою кожу.
Как приятно. Мысль возникла где-то в подсознании раньше, чем я успел её осознать.
Я сделал второй шаг, потом ещё один, и ещё, а потом остановился. Внимание рассеялось, и страх начал таять, уступая место чему-то другому. Я ничего не мог с собой поделать. Я медленно раскинул руки и повернулся лицом к солнцу. Кожа впитывала тепло его сияния, как губка. Ничего подобного я в жизни не испытывал.
Оглядываясь назад, лучше всего я могу описать это ощущение так: будто с неба спустился ангел и обнял меня, укрыв каждый сантиметр открытой кожи. До этого мгновения мне, можно сказать, всегда было холодно. Насколько я знал, я никогда не чувствовал настоящего тепла, счастья или любви. Всё, что было до того мгновения, было жизнью второго сорта, а в тот миг я был в раю.
Немного погревшись на солнце впервые в жизни, я подошёл, взял свободный шезлонг, подтащил его к сестриному и плюхнулся в него. Я посмотрел на свою счастливую семью. Мама сидела посередине и держала за руки папу и сестру. Все они молча любовались неописуемо прекрасным солнцем, следили за его искристыми, пляшущими лучами, и улыбки застыли у них на лицах. Казалось, они не заметили, что я к ним присоединился, но это было неважно.
Я повернулся, чтобы смотреть на это зрелище вместе с ними, взял сестру за руку и глубоко вдохнул.
— Солнце и правда потрясающее, — сказал я.
Я напрочь забыл, из-за чего так переживал минуту назад. Кто вообще может расстраиваться в такой прекрасный день? Я здесь, со своей семьёй. Мне тепло, и я счастлив. Если бы мы все просто сидели тут вместе вечно и наслаждались, думаю, я был бы ничуть не против.
Я чувствовал, как сердце всё ещё колотится в груди от того, что меня напугало. Я ломал голову, пытаясь вспомнить, отчего так разволновался.
Наверное, просто опять разыграл драму, как вчера вечером, сказал я себе.
Я с улыбкой повернулся к Кармен и сказал:
— Блин, мне правда надо почаще бывать на солнце.
И невольно хихикнул.
Она чуть повернула голову, чтобы посмотреть на меня, но её улыбка с пересохшими губами не сдвинулась ни на миллиметр. Выглядела она смешно. Лицо опухшее и тёмно-багровое, лоб блестит, а на носу начинают вздуваться волдыри. От этого меня разобрал ещё более сильный приступ смеха.
— Что, Боузер плохо мазал тебя кремом?
Она не ответила. Только пусто улыбнулась мне, а потом снова уставилась на солнце, боясь моргнуть, чтобы не пропустить ни секунды его мерцающего танца.
Я посмотрел на маму и папу. Они были так счастливы, и от этого я тоже был счастлив.
Они идеальные родители, подумал я.
Они всегда заботились обо мне и любили меня, хотя им пришлось бросить всю свою жизнь в Южной Каролине и перевезти нас сюда из-за моей болезни.
Кармен тоже держалась молодцом. Там у неё остались друзья, которых она потеряла, чтобы у меня было детство, в котором я мог бывать на улице. Ну да, пока она росла, она иногда закатывала истерики, но какая девочка-подросток их не закатывает? И особой добротой ко мне она не отличалась, но я и за это её не винил. Всё это было в прошлом. Она была моей старшей сестрой, и я её любил. Я легонько сжал её руку.
Ой, Боузер! подумал я. Чуть не забыл про своего лучшего друга.
Я наклонился вперёд и посмотрел за папу. От собаки мне были видны только лапы и хвост, торчавшие из-за шезлонга.
— Кто у нас хороший мальчик? — позвал я.
Он не пошевелился. Даже хвостом не вильнул.
Я снова захихикал.
— Наверное, спит, — сказал я и откинулся в шезлонге, чтобы снова сосредоточиться на солнце.
Так наша маленькая семья какое-то время сидела вместе в полном блаженстве.
Я часто вспоминаю этот момент, который мы провели вместе. Хотя теперь я в полной мере понимаю, какой ужас его окружал, и он преследует меня до сих пор, я не могу не вспоминать, как прекрасно было загорать, держась с ними за руки. Это был наш последний счастливый момент вместе. Последний раз, когда мы были вместе, всей семьёй.
Вы наверняка гадаете, как я вырвался из хватки солнца, когда моя семья даже не пыталась. Так вот, несмотря на волны эйфории, которые накатывали на меня, пока я нежился в пляшущих лучах, минут через пятнадцать на солнце где-то на задворках сознания у меня зашевелился страх. Он подталкивал меня проверить кожу, убедиться, что я не обгораю. Подталкивал укрыться и уйти обратно в дом, где ультрафиолет не сможет мне навредить. Этот страх привили мне родители (особенно мама), пока я рос, чтобы я не обгорал сильно, когда играю на улице. В тот день этот страх не только уберёг меня от сильного ожога, он спас мне жизнь.
Кожа на руках уже краснела, и я чувствовал, как по ней бегают фантомные мурашки будущих ожогов. Я был очень бледным, так что любое изменение цвета кожи было поводом бить тревогу. Я это увидел и, несмотря на солнечное опьянение, запаниковал.
Молчавший до этого страх теперь вышел на первый план. Я встал, вытаращив глаза на покрасневшее предплечье. Я выпустил руку сестры, а сердце заколотилось ещё сильнее прежнего. Я почувствовал, как ударил адреналин. В голове вдруг прояснилось: удовольствие от солнца отступило перед лавиной страхов, хлынувших в сознание, как цунами. Я вспомнил всё, что тревожило меня накануне, и начал задыхаться.
Вся моя семья повернула головы ко мне, корявые улыбки не дрогнули, красная кожа туго натянулась на лицах. От этого мне стало ещё страшнее. Я упал навзничь и отползал от них, пока не упёрся спиной в забор. Инстинкты вопили, что надо уйти в дом, так что я вскочил на ноги и пробежал мимо них в открытую стеклянную дверь.
Я влетел в дом так, будто за мной гналось само солнце. Первым делом я подбежал к телефону на кухне и позвонил 911. Моей семье нужна была помощь, а я помочь не мог. Я вышел туда, чтобы им помочь, а в итоге уселся рядом с ними. О чём я только думал? Что, чёрт возьми, со мной не так? Я хихикал сестре в лицо, пока она медленно умирала. Я был готов сидеть там часами, без защиты от солнца, и неизбежно разделить их участь.
Телефон звонил, звонил и звонил, а потом включился автоответчик. Никто не взял трубку.
— Ну давай, давай, давай, давай, НУ ДАВАЙ ЖЕ!
Я набрал снова. Это же 911. Когда звонишь в 911, кто-нибудь всегда берёт трубку.
…
…
…
…
Никто не взял трубку.
В отчаянии я набрал единственный другой номер, который помнил наизусть, Хадсона. Гудки шли и шли, а потом, слава богу, он ответил.
— Хадсон?! Хадсон, это я! С моей семьёй что-то не так! Мне нужна помощь. Я не могу дозвониться в 911. Где твои родители? Мне нужно, чтобы они помогли!
— Ты уже выходил на улицу? — спросил он сухим, хриплым голосом.
— Ч-что? Да, выходил! Мне нужна помощь! Где твои родители???
— Они здесь… со мной… в парке… Приходи в парк, полежи с нами на солнце… Это так… — Он глубоко вдохнул. — Потрясающе.
— Хадсон, ПОЖАЛУЙСТА, ПОЖАЛУЙСТА, очнись. Мне нужна помощь. Моей семье нужна помощь, — умолял я, и по лицу у меня текли слёзы. К этому моменту я уже рыдал в голос: последняя надежда таяла у меня на глазах. — Пожалуйста, иди в дом. Там опасно. Ты умрёшь. Солнце опасно, Хадсон. Пожалуйста.
Как я ни умолял, он не отвечал. Но и трубку не вешал. Я услышал тихий стук: он уронил свою раскладушку в траву. Я кричал в трубку, чтобы он ушёл с солнца, но слышал только целые симфонии слабого смеха на фоне и время от времени среди них смешок моего умирающего друга.
Я оставил трубку болтаться на шнуре и свернулся калачиком на холодном полу кухни. Я был заперт в собственном доме, моя семья медленно запекалась на заднем дворе, а лучший друг в пятнадцати минутах ходьбы отсюда, в парке Пайнридж, разделял ту же участь. 911 не отвечал, и не было ни одного взрослого, к которому я мог бы обратиться за помощью.
В последней отчаянной попытке понять, что происходит, я встал, взял пульт, включил телевизор и переключил на местные новости.
На экране один прямой эфир сменял другой, показывая разные уголки нашего маленького городка, а внизу экрана бежала строка:
«В Голдфилде прекрасный день». — «Выходите к нам». — «Солнце просто потрясающее!»
Сначала показали прямое включение с фермерского рынка. Продавцы и покупатели вперемешку валялись на солнечных тротуарах и газонах. Одни стояли, раскинув руки, другие распластались на земле, как морские звёзды, третьи откинулись в креслах, совсем как моя семья. Тенистые палатки продавцов опустели, товар бросили и забыли. Все смотрели на солнце.
Потом показали центральную площадь в центре города. Сотни людей вышли из окрестных зданий и заполонили площадь, вяло толкая и пихая друг друга, когда кто-нибудь заслонял им солнце. Несколько человек сняли с себя часть одежды, видимо, чтобы подставить лучам побольше кожи. Один мужчина был совершенно голый, он стоял, раскинув руки, смеялся и стонал от удовольствия, пока солнце било в него во всю силу.
Несколько человек лежали на грязной улице. Одни смеялись, другие молча улыбались солнцу той же улыбкой с пересохшими губами, что и у моей семьи. Одна пожилая женщина явно была уже мертва, кожа багровая и безжизненная, наверное, от теплового удара. Я понял, что она мертва, потому что она больше не смотрела на солнце. Её голова была повёрнута набок, а глаза пусто смотрели мимо камеры. Она улыбалась.
Наконец на экране появился парк Пайнридж. Сначала я не увидел ничего необычного. Парк выглядел более-менее безлюдным. Он весь зарос огромными веймутовыми соснами, которые давали много тени. Но в центре была одна незатенённая поляна, любимое место местных для пикников.
У меня всё оборвалось внутри.
На этой солнечной поляне сотни людей набились, как сельди в бочке, и дрались за место на солнце. Они ползали друг по другу, как опарыши по падали. Поляна походила на шевелящийся холм из плоти. От одного взгляда на неё меня замутило.
Хадсон там, в ужасе подумал я.
Мой лучший и единственный друг был где-то в этой куче. Раз он смог ответить на мой звонок, я предполагал и надеялся, что он где-то наверху. Но он был ребёнком, как и я, и я знал, что скоро кто-нибудь из взрослых, кто гораздо сильнее, столкнёт его с солнца и раздавит под этой горой людей.
Я выключил телевизор.
Часть меня хотела просто сдаться, выйти на солнце и снова позволить неестественному счастью завладеть мной. Да, мы бы все умерли, но хотя бы умерли вместе. Хотя бы умерли счастливыми.
Другая часть меня, та, что победила, хотела выйти на улицу, по одному схватить родных и затащить их в дом, пока их не постигла участь той бедной старушки.
Я принял решение. Я снова выйду на улицу. Но на этот раз полностью защищённым от солнца.
Если моя догадка верна, солнце возьмёт надо мной верх, только если я почувствую его на коже. Молясь, чтобы догадка оказалась верной, я взбежал к себе в комнату, залез в шкаф и начал вытаскивать всю зимнюю одежду. Я надел тяжёлые чёрные зимние штаны, толстые чёрные зимние ботинки, чёрные зимние перчатки, футболку с длинным рукавом с защитой от ультрафиолета и лыжную балаклаву.
Я уже собирался взять солнечные очки, когда увидел на комоде шлем Мастер Чифа, оставшийся с Хэллоуина.
— А, к чёрту.
Я схватил вместо очков шлем, надел его и пошёл вниз.
На вешалке у стеклянной двери висела любимая зимняя куртка папы. Она была мне велика на много размеров, но именно такая дополнительная защита мне сейчас и была нужна. Я надел её, рукава свисали далеко ниже кистей, и подошёл к открытой стеклянной двери.
Я постоял несколько мгновений, собираясь с духом.
— Я спасу свою семью, потом спасу Хадсона… У меня нет другого выбора.
И я снова шагнул на солнце.