Мы больше не выходим на Хэллоуин

В первый раз я остался дома на Хэллоуин, потому что у меня была температура тридцать восемь и восемь. Невысокая, но достаточная, чтобы просидеть вечер дома. Честно говоря, не очень-то я и расстроился. Я как раз вошёл в тот предподростковый возраст, когда начинаешь отрицать все общественные нормы и стесняться буквально всего. Одной мысли о том, чтобы показаться местным задирам в убогом костюме, да ещё с мамой и сестрой, прилипшими ко мне, хватало, чтобы остаться дома. Так что заболел я очень удачно.

Прежде чем уйти с моей младшей сестрой, мама заставила меня трижды повторить номер её мобильного. Впрочем, надолго они уходить не собирались. Мы жили на углу улицы, прямо перед тупиком, и они хотели обойти только наш маленький кусочек района.

— И никаких ужастиков! — сказала мама, поправляя Джулс крылышки пчёлки. — Только напугаешь себя, пока сидишь дома один.

— Я принесу тебе много конфет, — сказала Джулс и подняла передо мной пустое ведёрко в виде тыквы.

— Спасибо, Джулс.

Как только они ушли, я включил ужастик. Когда они были дома, посмотреть его было невозможно, и я очень ждал, как буду есть попкорн, укутавшись в плед, пока они не вернутся.

Мы повесили на дверь табличку «Берите по одной» со стрелкой на ведро с конфетами, стоявшее на кресле-качалке, чтобы мне не приходилось вставать и встречать детей, которые ходят за сладостями. Мне всегда казалось, что так делают только жалкие люди, но теперь я был рад, что не придётся открывать дверь. Окно, выходившее на улицу, было задёрнуто шторами, а окошек в двери у нас не было, так что никто и так не мог понять, что я дома.

Минут через тридцать «Синистера» мне пришлось его выключить (мама была права, чёрт бы её побрал!). Я начал щёлкать каналы в поисках чего-нибудь более детского. Пока я переключал, что-то странное бросилось мне в глаза. Я несколько раз нажал «назад», пока наконец не нашёл то, что заметил.

Это было похоже на запись с камеры наблюдения: камера висела высоко на фонарном столбе и смотрела вниз, на фасад дома. Я попытался вспомнить, есть ли такая сцена в каком-нибудь ужастике, но ничего не вспомнил. Всё выглядело вполне безобидно: по улице туда-сюда ходили семьи и болтали. Потом маленькая девочка вприпрыжку побежала вверх по ступенькам крыльца и…

ТУК-ТУК-ТУК

Я чуть не подпрыгнул до потолка. Я резко обернулся к входной двери и услышал приглушённое: «Сладость или гадость!»

Сердце колотилось о рёбра, а я, не веря, смотрел назад. На шторах едва-едва угадывалась тень.

В голову медленно заползла догадка. Я медленно повернулся обратно к телевизору и увидел, как маленькая девочка в костюме тыквы прочитала табличку, взяла из ведра конфету и поскакала вниз по ступенькам к своей семье. Я это и слышал, только не из телевизора.

Да не может быть, правда? — подумал я.

Я сполз с дивана и сел поближе к телевизору.

Охренеть.

Это был мой дом. Моё крыльцо, моя крашеная синяя дверь, наш почтовый ящик, это была наша, чёрт возьми, улица!

Я положил ладони по бокам телевизора, будто мог стряхнуть изображение. Статика тихо потрескивала под большими пальцами.

Может, антенна поймала какую-нибудь камеру наблюдения, или мама устроила хитрый розыгрыш, чтобы преподать мне урок.

Может, у меня галлюцинации?

Я быстро пощупал себе лоб, но не понял, поднялась температура или нет. Я уже снова смотрел на прямую трансляцию, когда наконец заметил кое-что в правом нижнем углу.

Это была фигура. Она стояла через дорогу, едва попадая в кадр. Фигура была одета во всё чёрное, и лица я не видел.

Наверняка это розыгрыш, наверняка кто-то из старших ребят, — подумал я. Кто-то из них, должно быть, купил облегающий костюм, чтобы пугать малышей. Чтобы пугать меня.

Он пошёл к моему крыльцу, но то, как он шёл… Будто ему было трудно сгибать ноги. Будто он долго сидел и ноги у него затекли. Руки немного торчали в стороны и не болтались, как положено. Он лавировал между семьями, шедшими по улице, но его, похоже, никто не замечал.

Я не мог оторваться от экрана. Паниковать я пока не паниковал. Жутко, конечно, но этот человек никак не мог знать, что я сижу прямо за дверью.

Наконец он поднялся к моей двери. Я ждал стука, но он просто стоял. Я медленно повернулся к окну: его вытянутая тень распласталась по шторе и не двигалась. Меня прошиб пот.

— Сладость или гадость!

Это звучало так, будто старик сдавливает голос, изображая ребёнка. Тень не двигалась, и я тоже.

Я сглотнул и как можно тише подошёл к двери. У нас был глазок, из тех, через которые снаружи ничего не видно. Я встал на цыпочки и посмотрел в него.

Чернота.

БУМ-БУМ-БУМ

Я шлёпнулся на задницу и как можно быстрее отполз назад. С той стороны раздался смех, только приглушённый, будто он прикрывал рот рукой.

Во мне закипела злость. Ну конечно, это какой-то старшеклассник, который пугает детей на Хэллоуин. Я напомнил себе, что внутри я в безопасности, и, набравшись храбрости, крикнул:

— Т-ты мудак грёбаный!

Жаль, что прозвучало это не так смело, как хотелось бы. Голос у меня едва не сорвался на писк. Теперь тот, кто был снаружи, точно знал, что я дома. Я мысленно отвесил себе пинка.

Со стороны двери послышалось подрагивающее звяканье, и я бросил взгляд на ручку, но она не дёргалась.

Шевельнулась крышка почтовой щели: приоткрылась совсем чуть-чуть и снова закрылась.

дзынь, дзынь-дзынь

Я задышал чаще, когда в щель просунулся чёрный палец и приподнял крышку.

На меня смотрело чёрное лицо с фальшивыми пришитыми глазами. Глаза были пришиты к костюму неровно: один свисал чуть ниже другого, и от этого становилось жутко.

— Я тебя вижу. Хе. Вон ты где, я тебя вижу! — сказал он тем же издевательским сдавленным голосом. Длинный чёрный палец указывал на меня. Я отполз слишком далеко, чтобы разглядеть что-то ещё, да всё остальное и так закрывал костюм. Даже если это был кто-то знакомый, по этому фальшивому голосу я бы не узнал.

Мне не хотелось отводить взгляд от этих пластиковых глаз, но пришлось глянуть на замок. Нужно было убедиться, что он не войдёт. К счастью, дверь была заперта. Наверняка, если бы он попытался вломиться, кто-нибудь на улице увидел бы и пришёл на помощь. Сегодня все были на улице. Все, кроме меня.

Мы с ним смотрели друг на друга. Я ходил ходуном от частого дыхания, со лба капал пот, а он не двигался. Он был жутко неподвижен. Я просто смотрел в эти кукольные глаза и прикидывал, сколько времени уйдёт на то, чтобы встать и добежать за угол до домашнего телефона.

Чёрт, какой же там у мамы номер? Нет, нет, надо звонить в полицию, надо…

Он прижался лицом к почтовой щели. Пластиковые глаза звякнули о металлическую рамку, когда он начал протискивать голову в прорезь. Раздался тянущийся, хрустящий звук: голова пролезала всё дальше, будто пластилин, который вминают в щель.

Я не сдержал вскрика, вскочил и побежал к задней двери на другом конце дома. Один раз я оглянулся и увидел, что голова пролезла целиком и упруго вернулась в прежнюю форму. Потом в щель начало протискиваться плечо.

Я попытался вылететь через заднюю дверь, но тут же упёрся в запертый замок. Руки шарили по ручке, но пот заливал глаза, а руки слишком сильно тряслись. Сзади послышалось шарканье, и мне пришлось гнать от себя мысль, что незваный гость уже поднялся на ноги и идёт ко мне. Оглянуться я не мог себя заставить: я бы просто застыл от страха.

Наконец замок щёлкнул, я выскочил и побежал через задний двор, не смея обернуться. В глазах начало плыть: пот, слёзы и температура, которая достигла пика. Я пробежал вдоль стены дома и через боковую калитку выскочил на улицу.

Всё случилось разом. Я закричал, зовя маму, и вдруг оказался рядом с ней, заикаясь про человека в чёрном, который просочился через дверь.

— Господи, Коди, ты весь горишь, — сказала она, опустившись передо мной на колени и положив руку мне на лоб. Она будто вообще не понимала, что я говорю.

Я даже не знаю, смог ли я объяснить, что на самом деле видел. Я рыдал и мямлил, и даже Джулс расплакалась, глядя, как мне страшно.

— Там был… — всхлип — …кто-то в доме!

Мамино лицо помрачнело, потом стало строгим.

— Ты меня не разыгрываешь? Ты уверен?

Я кивнул, и она, видимо, где-то во мне разглядела правду.

Полицейские уверяли, что обыскали каждый угол дома, но так ничего и не нашли. Я спросил про телевизор, объяснил, что видел прямую трансляцию с нашей входной двери. Они сказали, что там шли финальные титры «Коралины».

В конце концов я признался, что немного посмотрел ужастик один. По взглядам, которыми обменялись двое полицейских, я понял, что для них это показания перепуганного ребёнка с температурой. Но мама мне поверила. Даже после того, как она несколько часов проговорила с полицейскими на крыльце, её всё ещё возмущало, как наплевательски они отнеслись.

Она заставляла меня рассказывать эту историю много раз. Пока я ещё болел, когда поправился, через несколько дней, через несколько недель. За месяц до следующего Хэллоуина она снова заставила меня рассказать. История каждый раз была одна и та же.

Мы больше не выходим на Хэллоуин. Вместо этого мы сидим дома, смотрим фильмы и едим попкорн. Мама крепко прижимает к себе нас с Джулс, а телефон лежит у неё на подлокотнике дивана, с уже набранным 911.

Миску с конфетами мы выставляем, но ни при каких обстоятельствах не открываем дверь, что бы ни случилось. Мы не обращаем внимания на удары, на стук и на звяканье почтовой щели.

Мне слишком страшно спросить маму, когда это впервые случилось с ней.