Никто из нас не мог вспомнить, как мы нашли ту комнату в торговом центре.
Сегодня она ничего для нас не значила, а назавтра уже стала частью нашего распорядка после школы, о которой и говорить незачем. Казалось, это наше маленькое убежище было у нас столько же, сколько мы знали друг друга, но это была неправда. Комната беззвучно проскользнула в наши воспоминания, и нам даже в голову не пришло усомниться, потому что её присутствие в нашей жизни было таким… правдоподобным.
Дети из бедных семей вечно отсиживаются в заброшках, разве нет?
Тогда нас было пятеро. Мы ходили в разные школы, все были разного возраста, но это не имело значения. Нас объединяли вещи поглубже, истины пожёстче. Ноющая боль заброшенности и укусы переходного возраста. Товарищество, похожее на любовь. Уют семьи, которую не стягивают узы крови.
София, у которой юбки были в засохшей грязи, а пальцы в краске.
Омари, тощий и ужасно шепелявый.
Алекс с буйными светлыми кудрями и одичалым воображением.
И Иэн, мой лучший друг, мальчишка с мутным шрамом через правый глаз, о котором он не любил говорить.
Мы с ним ездили туда вдвоём каждый день.
Встречались у обшарпанного многозального кинотеатра и несколько миль ехали по Брод-стрит на запад, пока не добирались до окраины нашего города: голого места, пустой оболочки, которую, похоже, обходили стороной даже торчки.
Под ржавым забором, через пустую парковку и внутрь заброшенного торгового центра, через разбитое окно под буквой «Р» в вывеске «ФУД-КОРТ».
Мимо лавки с крендельками, резко направо у магазинчика дешёвой модной одежды, перед которым свалены в кучу полуголые манекены, вниз по парализованному эскалатору. А там, через несколько метров, между остатками зала игровых автоматов и «Хобби Лобби», она и была: деревянная дверь без таблички.
Комната за дверью была пуста.
Четыре стены без окон над слоем курчавого коричневого ковролина. Полсотни квадратных метров убежища от нашей жизни за пределами торгового центра.
Там всегда было чисто, хотя мы там ни разу не убирались.
Мы так и не сошлись на том, в какой цвет выкрашены стены. Омари и Иэн видели два разных оттенка красного. София видела синий, как океан. Я видела чистый, ничем не разбавленный белый.
Мы могли бы обустроить это место поуютнее, притащить стулья откуда-нибудь из торгового центра, но Алекс был категорически против того, чтобы обставлять комнату.
— Она и так идеальная, — говорил он, лёжа на ковролине и глядя в потолок так, будто тот был необъятным, как ночное небо. — Идеальное нельзя сделать ещё идеальнее, так ведь?
Заводилой я Алекса не считала. Заводила подразумевает организованность, направление, какой-то метод в безумии. Он был скорее нашим мотором. Силой, которая двигала нас вперёд, но без всякой различимой цели. С Алексом было нескучно. Мы никогда не знали, что он выкинет в следующую минуту.
И так я подхожу ко дню, когда та комната стала чем-то большим.
Мы сидели там, как обычно. София превращала заваленные контрольные по математике в оригами. Я пристроилась рядом и, сгорбившись, аккуратно вскрывала бустер Magic: The Gathering, который по дороге стащила в магазинчике. Иэн и Омари сравнивали синяки от ремня и в шутку спорили, у кого страшнее. Так они обезвреживали ужас. А потом Алекс ни с того ни с сего встал, прошёл на середину комнаты и начал откашливаться, будто собрался толкать речь.
— Так, так, так. Начну я.
Иэн и Омари притихли. Мы с Софией озадаченно переглянулись.
— Начнёшь… что? — спросила я.
Он покачал головой и жестом велел нам подойти и сесть. Я улыбнулась, предвкушая, а самую чуточку и побаиваясь того, что он задумал.
Мы вчетвером уселись у его ног, и он начал.
— Давным-давно…
— Давным-давно? — фыркнул Омари. Из-за шепелявости его слова жужжали, как помехи. — Это что ещё за хрень? Час сказочного слэма?
Иэн ткнул его локтем в рёбра. Тычок был не затем, чтобы покалечить, но и нежным не был. По лицу Омари пробежал оскал, но тут же пропал. Алекс наблюдал за ними с пустоватой ухмылкой, застывшей, как у аниматронной куклы, которую заклинило посреди представления.
Глубоко вдохнув, он начал заново.
— Давным-давно жил на свете зеркальнозубый мальчик. Не было у него матери. Не было у него отца. Насколько он мог судить, он и не рождался, он просто был. Он не знал, в чём его предназначение, но знал, что у него болят дёсны, и знал, что ему надо кусать.
Алекс громко клацнул зубами. От резкого щёлк София ахнула, потом захихикала.
— Понятное дело, все в городе его боялись. Он хотел их кусать, но они замечали его за милю: рот у него был сплошным месивом зазубренного стекла и сиял ослепительно, даже когда садилось солнце, потому что его зубы отражали всё, и лунный свет тоже.
Я что-то почувствовала. Покалывание в кончиках пальцев. Медленное электричество, которое растекалось по ладоням. Я посмотрела на Иэна. Он не сводил глаз с Алекса, и глаза у него блестели.
— И вот веками дёсны его ныли, а люди были в безопасности, но потом кое-что изменилось. Мальчику пришла идея. План.
Алекс подался вперёд. Понизил голос до влажного рыка.
— Способ сделать так, чтобы люди пришли к нему сами.
Навалилась тишина.
Глаза Алекса проползли по нам, по каждому по очереди.
Спустя маленькую вечность он хлопнул в ладоши и сказал:
— Супер! Супер-супер.
Электричество в ладонях разом исчезло.
— Рози, завтра можешь продолжить с того места, где я остановился.
— Продолжить что?
— Историю! Ну, как когда учитель заставляет класс читать по цепочке, знаешь? От одного к другому? Будет как игра. Конкурс, у кого концовка страшнее.
Он пожал плечами.
— Не знаю, в голове звучало весело.
Подал голос Иэн:
— Я могу попробовать завтра!
Алекс плюхнулся на пол, откинулся на спину и зевнул.
— Как хочешь. Только чтоб было страшно.
Я не знала, чего ждать от следующего дня.
Всю дорогу Иэн был как на иголках. Примерно на полпути у него дёрнулась рука, и он едва не влетел в мусорный контейнер. Пока мы прятали велосипеды в зарослях у торгового центра, я встревоженно на него покосилась.
— Ты как, чувак? Дома всё нормально?
— Ага. — Он усмехнулся. — То есть на самом деле не нормально, но и не хуже обычного. Папаша всё ещё ищет работу, хотя на дне своих долбаных бутылок «Смирнова» он её что-то не находит…
Иэн не договорил и пусто уставился на битое стекло, рассыпанное в сорняках.
Мой лучший друг очнулся так, будто в него ударила молния.
— Но да! Я в норме. Просто нервничаю, и всё.
Я шагнула вперёд и хотела обнять его за плечи.
— Ладно. Если что изменится, ты же знаешь, я всегда рядом, чтобы…
Меня прошило током.
Я взвизгнула и отскочила, оступилась и с размаху села на задницу. Иэн кинулся ко мне.
— Рози! Господи, ты цела?!
Он опустился на колени и положил руку мне на спину. Я поморщилась, ожидая боли,
но ничего не было.
— Что случилось?? — спросил он.
— Э-э… Не знаю.
Тяжело дыша, я осмотрела руку. Ни крови. Ни следов. И больше не болело.
— Просто… типа… статика, наверное.
Он протянул мне руку, но я сделала вид, что не заметила. Я упёрлась пальцами в землю и поднялась сама.
— Я в порядке, Иэн. Просто не ожидала.
Он кивнул.
Мы пошли внутрь.
Распахнув дверь, я увидела Алекса: он лежал на спине посреди комнаты. Он был на класс старше нас, уроки у него заканчивались чуть раньше, и он всегда нас опережал. София и Омари вошли через несколько минут.
Без долгих предисловий Иэн усадил нас у своих ног и продолжил с того места, где остановился Алекс.
— Зеркальнозубому мальчику пришла идея, — прохрипел он, сгибая спину, чтобы нависнуть над нами, как грозовая туча. — План. Способ сделать так, чтобы люди пришли к нему сами.
Я откинулась назад, улыбаясь до ушей, в восторге от его актёрства. Похоже, мой тихоня-приятель наконец вылезал из своей раковины.
Это ведь хорошо, да?
— Он уменьшится. Вот что он сделает. Он вырвет самый острый зуб из месива у себя во рту и будет резать себя, срезать лишнее, каждое ребро, которое ему не нужно, каждый орган, без которого можно прожить. Он будет рвать себя в клочья, пока не покажется очень, очень маленьким. И всё это время его истерзанное тело будет наполнять бледно-красная ярость, распускаясь, как рак.
Я снова почувствовала, как закололо кончики пальцев. Иэн расхаживал взад-вперёд. Его мутный глаз подрагивал в глазнице.
— Понимаете, мальчик дорожил своей бледно-красной яростью. Она давала ему надежду. Однажды они придут и получат по заслугам.
Электричество поднялось по рукам и нырнуло в грудь. Улыбка у меня сползла. Желудок стиснула тошнота. Я сглотнула желчь и огляделась: от чисто-белых стен комнаты начинала болеть голова.
— Люди, шатаясь, выйдут из безопасного города. Будут кричать на мальчика, обзывать его ужасными словами, дыша перегаром, удивляться, как они вообще могли бояться чего-то такого маленького, такого безобидного… А когда они наконец окажутся достаточно близко…
— …он укусит, — прошептал Омари.
Я была на грани обморока.
Вдруг Алекс зааплодировал.
София и Омари тут же подхватили, и комнату заполнили хлопки и восторженные крики.
В лёгкие хлынул кислород.
Статика в венах поутихла.
Иэн сиял. Его губы изогнулись в дрожащей улыбке. Глаз со шрамом мерцал. Я не могла вспомнить, когда в последний раз видела его таким счастливым, таким торжествующе живым.
Он поклонился.
А когда поднял голову, его взгляд метнулся ко мне, выжидающе.
Я не могла его подвести.
И хотя мне казалось, что это неправильно, я тоже захлопала.
На следующий день свою версию истории рассказал Омари. Она была похожа на версию Иэна. Он не подражал, просто у них была общая сквозная линия: слабый свергает своего повелителя. Но у Омари вышло определённо кровавее. Он смаковал подробности. Свирепый укус и залитые кровью последствия.
Поначалу версия Софии показалась глотком воды, которого так не хватало. Сдержанная. Поэтичная. Хотя в итоге она вышла ничуть не менее жуткой. По её словам, зеркальнозубый мальчик годами возводил вокруг города кольцо мраморных скульптур. В конце концов красота стала невыносимой. Околдованные, люди глухой ночью бросали свои дома, а когда подходили достаточно близко, их настигал укус, только в её истории зубы были другие. Ядовитые. С них капал чёрный токсин, который менял состав плоти. Делал тела похожими на глину: мягкими, сухими и податливыми. Кончалась её история тем, что немногие уцелевшие горожане застыли лицом к горизонту, не отрывая глаз от главного шедевра мальчика: шестиметровой статуи его самого, вылепленной из ещё живой плоти.
— И они никогда не отводили взгляд, но не потому, что не могли, а потому, что не хотели, — шептала она. — Если бы только они разглядели, на что способен мальчик, пока не стало слишком поздно.
После Софии наконец настала моя очередь.
Я понятия не имела, как буду рассказывать историю, так что первый день, когда Иэн не пришёл, показался мне везением. У меня появилось больше времени, чтобы придумать свою версию.
Но прошло два дня.
Потом три.
Потом целая неделя.
Мои родители знали, что случилось, они прочитали об этом в газете, но не удосужились мне сказать. Нет, новость мне сообщил чёртов телевизор.
Все говорят о взрослении так, будто это постепенный процесс, какое-то плавное превращение, на которое уходят годы, но это не так: взросление — один-единственный болезненный момент. Перемена происходит мгновенно. Что-то случается, какое-то обстоятельство заставляет тебя дотронуться до холодного сердца реальности, и сахарная вата детства, в которую ты был укутан, слезает, как змеиная кожа.
На зернистой картинке отца Иэна в наручниках выволакивали из их трейлера.
Я рухнула на пол в гостиной и разрыдалась.
Он всё-таки зашёл слишком далеко, как Иэн всегда и боялся.
Моего лучшего друга больше не было.
За следующие несколько недель я узнала подробности.
Детективы были уверены, что знают, какая участь постигла пропавшего мальчика. Отец твердил, что Иэн просто однажды вечером не вернулся домой, но, учитывая многочисленные пятна крови в трейлере и его длинный список судимостей, в его невиновность не верил никто. Правда, до суда дело так и не дошло. В ночь перед началом процесса отец Иэна умер от цирроза. Его мозг тихо разбух, как мокрая губка, и этот ублюдок просто уплыл.
После всего этого мы перестали рассказывать истории про зеркальнозубого мальчика. Продолжать без Иэна казалось неправильным.
Горе было сокрушительным.
Мысли ворочались, как в грязи. Каждая мышца в теле была ледяной и бесполезной. Я не могла заставить себя есть ничего, кроме печенья «Поп-тартс», а от семьи, разумеется, помощи не было, вообще никакой. Я всё сильнее зависела от друзей и от комнаты. Больше нигде я не чувствовала себя в безопасности.
А потом, в один прекрасный день, что-то во мне как будто… сломалось.
Омари боксировал с тенью. София что-то чёркала в альбоме. Мне надоело день за днём киснуть в углу. Я вскочила, подошла к мальчику, лежавшему плашмя посреди комнаты, и потребовала:
— Давайте что-нибудь делать.
Алекс посмотрел на меня снизу вверх.
— Всё ждал, когда ты попросишь.
И мы начали играть в новую игру.
Каждый день наступала чья-то очередь выступать.
Цель была простая: превзойти того, кто выступал перед тобой.
Первым был Алекс.
Он прикусил щёку до крови, провёл кончиком пальца по дёснам и написал на стене своё имя.
Мы хлопали и кричали.
Следующим был Омари.
Стиснув зубы, он выкручивал себе большой палец, пока тот не вышел из сустава, а потом с щелчком вправил обратно.
Мы хлопали его по спине и помогали наложить шину.
Третьей была София.
Она открыла последние страницы альбома и прочла стихи. Пронзительную и хрупкую вещь, едва прикрытую метафору о том, что с ней делал её дядя. Никто из нас не знал, что она пишет стихи. О том, что с ней случилось, никто из нас тоже не знал.
Мы сгрудились вокруг и обняли её.
Сомнений больше не было: мне стало нравиться странное электричество, которое каскадом прокатывалось по телу при каждом выступлении. Это было удовольствие с привкусом опасности. Избыток телесных ощущений. Напоминание о том, что я по-настоящему жива. Правда, электричеству стало сопутствовать кое-что новое. Лёгкий такой зуд, который пробегал по открытым участкам кожи. Я подумала, что у меня внезапно началась аллергия на ковролин, но когда я осматривала места, где чесалось, там не было ни сыпи, ничего. Я старалась не обращать внимания. Шоу должно было продолжаться.
В конце концов настала моя очередь, и, как ни росла моя любовь к комнате и её играм, придумать своё выступление я не могла. В тот день я пришла и направилась к Алексу, рассчитывая, что он подскажет или вдохновит.
В глазах потемнело.
Следующее, что я помню: я открываю глаза дома, под одеялом.
Сквозь жалюзи сочился солнечный свет. Предыдущие двенадцать часов я не помнила совершенно, но чувствовала себя ужасно. Меня мутило, и сил не было никаких. Я вывалилась из постели. Стоило ногам коснуться пола, как подошвы обожгло огнём. Колени подломились. Падая, я ударилась переносицей о тумбочку. Я со стоном подняла голову и подтянула ступню к глазам. Подошва была покрыта сотнями мелких пересекающихся порезов. Багрово-красная решётка, которую я даже не знала, как объяснить.
В комнату я в тот день всё равно поехала.
Мерная пытка, с которой кроссовки шлёпали по педалям, была бесконечно лучше, чем сидеть дома.
Подъезжая к городской черте, я чувствовала, как в груди закипает особого рода злость, гложущее чувство, что меня предали.
Что, чёрт возьми, они со мной сделали?
Или, ещё хуже, что, чёрт возьми, они позволили мне сделать с собой?
Я проковыляла вниз по ржавому эскалатору и зашагала к комнате, готовая высказать этим козлам всё, что думаю. Но стоило мне распахнуть дверь, как друзья кинулись навстречу, улыбаясь во весь рот, и стали славить меня, как свежеиспечённого героя войны.
— Вот и она! — воскликнула София, подскочила и обхватила меня руками. Я и опомниться не успела, как Омари взял меня за плечи и выдернул из её объятий.
— Не могу перестать думать о том, что ты вчера сделала… просто зверюга. Ты, блин, легенда, Рози, ты в курсе? Алекс тебя сегодня ни за что не переплюнет.
Я не закричала.
Не спросила, чем заслужила такие почести.
Я просто… просто улыбнулась.
— Уверена, у него что-нибудь припасено.
Выступления продолжались и становились хуже. Намного хуже.
Каждый день новый ужас. Заточенный карандаш, исчезающий в слуховом проходе. Ногти с пальцев ног, медленно снятые и сложенные аккуратной стопочкой. Обувная коробка, доверху набитая тараканами, которых давят и съедают. Мои провалы в памяти удлинялись. То, что после них оставалось на теле, становилось всё чудовищнее, и мне никогда не хватало духу спросить, что же, ради всего святого, я с собой сделала.
И дальше, и дальше, и дальше.
Настрой стал извращённым. Наши одобрительные крики скисли в звериные вопли. Хлопки выродились в удары кулаками по полу, которые задавали зрелищу первобытный ритм. Электричество в наших венах превратилось в молнию, и всё это время я чувствовала тот назойливый зуд, лёгкий ветерок, который щекотал открытую кожу и отчаянно добивался моего внимания. Мне надо было что-то сказать. Вразумить друзей, потому что мы все понимали, к чему идут наши выступления, но я не могла. Вдруг они не захотят останавливаться? Кроме них, у меня никого не было. Я скорее рискнула бы жизнью, чем тем, что меня отвергнут.
После месяцев этого жуткого балагана моё тело было разбито, а разум онемел, так что, когда Алекс пробормотал те слова, последние слова, которые я от него слышала, я едва их уловила.
— Сегодня тот самый день. Мы готовы. Я чувствую.
Была очередь Омари.
Я повалилась у его ног. Меня мутило от того, что предстояло, но разрядки хотелось отчаянно.
— Прежде чем я… начну… я хотел кое-что сказать. Даже две вещи.
Он помолчал. Я наклонила голову набок.
— Во-первых, то, что я сейчас сделаю… ну, это не моя идея, но Алекс сказал, что правилам это не противоречит.
Я подавила желание сказать Омари, чтобы он шевелился, блядь, быстрее. В тот день зуд был сильным. Я ёрзала как ненормальная, но удобно устроиться не могла.
— Во-вторых… — Он сглотнул и дрожащей рукой полез в карман.
Я откинулась назад и опёрлась ладонью о ковролин. Ладонь обожгло яростным зудом. Я выругалась под нос и подняла руку.
Я никогда не забуду, что увидела.
— …это для тебя, Иэн…
На полу, выглядывая из курчавых коричневых волокон, выпученный в непостижимом ужасе,
был один-единственный человеческий глаз с мутным шрамом.
Он моргнул.
Лёгкое, как дуновение, касание трепещущих ресниц прошло по всему моему телу.
— …жду не дождусь, когда мы все снова будем вместе.
София ахнула.
— Омари! Не на…
Воздух прорезал влажный чавкающий звук. Я обернулась.
Из живота Омари торчало зазубренное стекло изумрудного оттенка. Из раны сочилась кровь, заливая густым багрянцем наполовину различимый логотип пива. Он взялся за край, судорожно вдохнул
и продолжил резать.
По позвоночнику у меня ударил разряд.
Комната преобразилась. Стены застонали, оплывая и идя рябью, как расплавленный воск. Над нами грянул адский рёв. Я вскинула голову. Вместо потолка корчилась масса лиц и конечностей. Они лягались, дёргались, молили, кричали от боли, кричали от наслаждения, неумолчное скопище звука и движения.
София бросилась к Омари.
Она вцепилась обеими руками ему в предплечье и рванула назад, отодрав его ладонь от самодельного ножа, но там, где они соприкоснулись, что-то произошло: плоть слилась. Срослась без шва. София не могла отнять пальцы, а за спиной Омари поднялась фигура. Алекс. Светловолосый мальчик с алмазно-белыми глазами и пастью миноги, разинутой и круглой, усаженной слепящими рядами зеркальных, бритвенно-острых зубов.
Я развернулась и рванула к двери.
Кроссовки вязли в ковролине, как в зыбучем песке, и с каждым мучительным шагом за ними тянулись тонкие нити жидкого ковра. Пронзительный, жужжащий крик Софии влился в общую какофонию. Потом её оборвало грохочущее, громовое щёлк. Я не думала. Не оглядывалась. Я двигалась дальше. Дверная рама провисала, искажалась, плавилась. Я выбросила руку вперёд. Кожа ладони пристала к ручке, как к липкой ленте от мух. Я вывернула запястье, распахнула дверь, протиснулась наружу и вывалилась в торговый центр. Как она захлопнулась за мной, я не слышала.
Стало тихо.
Я лежала скомканной, бездыханной грудой на холодной плитке, пока мысль о том, что Алекс просачивается сквозь растворяющуюся дверь, не заставила меня вскочить на ноги.
Но двери не было.
Только ничем не примечательный кусок стены.
До ближайшего полицейского участка я ехала на велосипеде долго, очень долго.
Разум был разбит вдребезги. Правая ладонь превратилась в кровавое месиво без кожи. Я ворвалась в вестибюль без всякого плана. Просто закричала, что мои друзья ранены и им нужна помощь. К моему облегчению, меня приняли всерьёз, ровно до тех пор, пока я не сказала полицейскому, где им нужна помощь.
Он хмыкнул.
Закатил глаза.
Посмотрел на меня так, будто я сказала, что они на поверхности Луны.
— За городскую черту я не поеду, девочка. Там небезопасно.
Я ошарашенно на него уставилась.
— Тебе что, родители никогда не говорили? Не усаживали тебя для… э-э… серьёзного разговора?
Я медленно покачала головой: нет.
Он вздохнул.
Тяжело опустился рядом, протянул мне стаканчик тепловатой воды и положил тёплую ладонь мне на плечо.
— Понимаешь, это ровно то, чего от тебя хочет мальчик…
К концу месяца в интернете появился некролог Софии.
Некролог Омари выложили несколькими днями позже.
Но как бы усердно я ни искала,
некролога Алекса я так и не нашла.
⁂
Жизнь подростка-беглянки была тяжёлой.
Хотя, уточню, из города я не уехала. Чёрта с два. Просто забралась так далеко, как позволяла география. Затаилась на время коротких вялых поисков, а потом вуаля: я была свободна начать заново.
Перемотаем вперёд. Мимо наркотиков, боли и бессонных ночей. Всё это не так уж важно, и что бы вы ни представили, вы, скорее всего, чертовски близки к истине.
Социальная работа — занятие не то чтобы гламурное.
Платят дерьмово. График изматывающий. А хуже всего то, что ты выходишь на смену, зная: чаще всего твои усилия в долгосрочной перспективе ничего не изменят. Но мне просто казалось, что я должна этим заниматься, понимаете? Давать ту поддержку, о которой я сама всегда мечтала. Это было искупление. Способ отскрести совесть дочиста.
Помогало.
Но помогало недостаточно.
В последнее время я много думаю о том, что случилось. София. Омари. Иэн. Никто из них не был готов к тому, что там поджидало, и да: я соучастница. Я струсила. Я подвела их. Но не забывайте: я тоже не была готова, и я до сих пор жива только потому, что мне повезло. Зеркальнозубый мальчик не сожрал меня, потому что мне выпала возможность убежать.
Это не я подвела. Не мы подвели. Это мир подвёл нас.
И с каждым днём моя обида гноилась всё сильнее.
Она росла, росла и росла, а потом я вдруг почувствовала.
Крошечный, исчезающе малый всплеск статики в кончиках пальцев.
Я могла бы его подавить.
Так было бы правильно.
Но я не стала.
Наоборот, я его обуздала.
Загадала желание.
Своего рода приглашение.
И тогда, как по волшебству, она возникла.
Дверь.
Дверь в стене моего кабинета, в центре моего города.
Я вижу её из-за стола, пока печатаю.
Мне страшно до ужаса. Мне стыдно.
Но я ещё и в предвкушении.
Я слышу их голоса за дверью.
Вижу, как под ней танцуют их тени.
Я хочу снова быть со своей семьёй, со своей настоящей семьёй, и если ради этого придётся впустить Алекса в этот город, что ж, меня устраивает.
Ему ведь тоже больно, разве нет?
Он тоже не выбирал свою жизнь.
Так что знаете что?
К чёрту.
К чёрту всё.
Я говорю:
Пусть
бедный ребёнок
кусает.