Говорили, что женщина с той минуты, как начинает носить под сердцем первого ребёнка, узнаёт самую чистую и прекрасную любовь на свете. Любовь, способную исцелять сердца и разрушать миры.
Французский философ Элизабет Бадинтер считала, что на самом деле эта любовь всего лишь большой миф. Для неё безусловная материнская любовь была социальным конструктом, который меняется от культуры к культуре, от эпохи к эпохе, от народа к народу. Согласно этому взгляду, многие женщины во время беременности и даже после родов чувствуют себя несостоятельными, испытывают страх, неуверенность, подавленность и печаль. Конечно, они знают и счастье, быть может, самое полное и прекрасное из всех. Но живут они и с кошмарами, с болью и страданием.
А для меня материнская любовь была самым прекрасным, что есть в мире.
Она была главным достоинством моей матери и тем, чему я завидовала в ней больше всего. Не учёной степени. Не блестящей адвокатской карьере. Даже не красивой квартире в одном из самых богатых районов города. И тем более не волосам, которые каким-то образом оставались безупречными даже после целой ночи сна. Я завидовала тому, как она умела каждым жестом и каждым словом показать мне любовь, искреннюю и настоящую. Даже когда я всё детство из кожи вон лезла, испытывая её терпение всеми мыслимыми способами.
Этим я восхищалась больше всего. Это больше всего любила в своей красивой, умной, чудесной матери. В той самой матери, которая теперь лежала в земле на глубине нескольких футов и при этом, казалось, была всюду, куда бы я ни пошла.
Всё началось на её похоронах. Её тело лежало бледное, холодное и окоченевшее. И всё же в выражении лица было что-то безмятежное. Что-то умиротворённое. Почти облегчение. Поверх тщательно расправленного платья лежало тонкое кружево, которое выбрала для церемонии Бьянка. У моей младшей сестры всегда был талант к таким вещам. Даже в удушающей скорби тех похорон она сумела превратить наше прощание во что-то красивое. Может быть, когда-нибудь, когда боль перестанет быть такой невыносимой, мы сможем вместе посмеяться и я скажу ей, какая она молодец, что устроила матери такие красивые проводы.
Но до этого было ещё далеко. Пока я могла только плакать.
Я молча опустила голову и осторожно, чтобы не сделать больно, положила её сестре на плечо. И продолжала плакать.
Тут сквозь закрытые стены и двери ритуального зала вдруг потянуло холодом. Сквозняк коснулся моего затылка, и все волоски на теле встали дыбом. Мне показалось, что кто-то стоит у меня за спиной, совсем близко. Безмолвное присутствие, рука, замершая в паре сантиметров над моим плечом. Почти касаясь. Словно борясь с непреодолимым желанием в меня вцепиться.
По спине пробежала дрожь.
Я медленно обернулась, и меня захлестнул ужас. Там, в нескольких шагах, стояла моя мать. Её кожа приобрела болезненный синеватый оттенок. Лицо ещё можно было узнать, но с ним что-то было чудовищно не так. На месте глаз остались только две тёмные пустые впадины.
Рот у неё был приоткрыт, одна рука тянулась ко мне. Пальцы скрючились, как когти, будто пытались меня достать, будто хотели утащить куда-то далеко, в неведомое.
Я хотела закричать. Хотела пошевелиться. Хотела позвать Бьянку, кого угодно, кто окажется рядом. Но никто вокруг, похоже, не замечал существа, которое когда-то было моей матерью.
Когда я наконец набралась смелости взглянуть на гроб, который теперь был у меня за спиной, он оказался пуст. Сердце заколотилось. Я снова перевела глаза на фигуру перед собой. Мать по-прежнему стояла там, мёртвая, печальная, с ужасом на лице.
В глазах потемнело, и в себя я пришла только у себя в кабинете, где стояла с открытым ртом перед пациенткой. Дона Эулалия, одна из самых давних моих пациенток, сидела напротив и смотрела на меня с любопытством и тревогой. Лоб у неё был нахмурен, в глазах стояла печаль, и она, оказывается, уже поднялась с кресла, а я и не заметила. Её рука замерла возле моей, почти касаясь, и это пугающе напоминало жест видения, которое только что исчезло у меня из головы.
Она спокойно спросила:
— Вы хорошо себя чувствуете, доктор?
Я глубоко вдохнула и попыталась изобразить ободряющую улыбку. Но сказать ничего не успела: я увидела, как по лицу пациентки разливается понимание.
Я поймала себя на вопросах: «Как я здесь оказалась?» и «Где моя сестра?».
Сеанс закончился на пятнадцать минут позже положенного, я сама настояла на этих лишних пятнадцати минутах. Потом я проводила дону Эулалию до выхода. Двери лифта медленно закрылись, и я поспешила обратно в кабинет. Там я перерыла бумаги и проверила компьютер, пока не выяснила, сколько прошло времени.
Десять дней с похорон матери. Десять дней, которых я не помнила.
Я подошла к окну. Солнце уже скрывалось за домами, и его последние оранжевые лучи падали в единственное окно кабинета. Остальную комнату по-прежнему поглощали тени. Сумрак сгущался и словно расползался по углам с приближением ночи. Я могла только дрожать, охваченная нереальным холодом, от которого ломило кости.
Когда я добралась до своей квартиры, уже стемнело. Я рухнула на кровать, даже не сняв туфель. Я пыталась успокоиться, понемногу, заставляя себя рассуждать здраво, как рассуждала всегда и как учил меня отец. Самый эмоциональный человек в семье, он тем не менее обладал «умом ворона», как любил говорить сам. В конце концов, вороны одни из умнейших животных на свете, если не считать приматов: они умеют изготавливать орудия и наделены необыкновенной памятью.
Следующие два часа я бродила по квартире с бокалом белого вина в одной руке и миской попкорна в другой, из которой съела от силы горсть, и пыталась осмыслить случившееся. Я проходила через гостиную, спальню, маленький кабинет, который устроила в гостевой комнате, и подходила к окну. Время от времени я выбиралась на узкий балкон между гостиной и столовой, шириной едва ли в метр, и там пыталась отдышаться и привести мысли в порядок.
Когда я наконец устроилась на диване в гостиной, включив телевизор, только чтобы отогнать одиночество, я пришла к выводу, что так мой разум, вероятно, просто справляется с горем. Но в глубине души всё это по-прежнему казалось странным.
Наутро я проснулась с головой, раскалывавшейся от лишнего вина. Под душем, всё ещё продираясь сквозь туман, затянувший воспоминания о последних десяти днях, я решила, что поеду на работу. Чужие проблемы помогут мне забыть о своих и, возможно, даже пойдут на пользу.
В подземном гараже своего дома я завела машину и выехала с места. Я ехала привычным маршрутом, которым езжу каждый день, по оживлённым улицам города, и пыталась упорядочить мысли. Я проехала несколько кварталов, когда вдруг услышала, как в сумочке на пассажирском сиденье вибрирует телефон. Взглянув на экран, я удивилась имени: Саулу (пациент). Пациентов с таким именем у меня не было. Я сразу ответила.
— Алло?
На том конце слышалось только тяжёлое дыхание.
— Саулу?
Я рискнула произнести имя, которое высветилось на экране. Молчание.
— Саулу, с вами всё в порядке? Что-то случилось?
Дыхание продолжалось. Медленное, глубокое, натужное. Потом возник голос, хриплый и странный, почти неузнаваемый.
— Доктор…
По спине пробежала дрожь.
— Саулу?
— Вам нужно домой.
Слова выходили медленно, будто говорить ему было трудно.
— Что случилось? — спросила я, и руки у меня снова затряслись.
— Вы должны поехать домой, — повторил он и с усилием добавил: — Она велела вам передать.
— Кто велел?
Несколько секунд тишины.
— Она.
— Кто?
Дыхание вернулось, тяжелее прежнего.
— Езжайте домой, доктор.
Я сильнее прижала телефон к уху.
— Езжай домой, Клара!
Моё имя прозвучало искажённо и протяжно, как рычание. Потом связь оборвалась. Странно, но голос как будто шёл вовсе не из телефона, а откуда-то из самой машины. Мой взгляд тут же притянуло зеркало заднего вида над головой.
И тогда я увидела.
Мёртвые глаза. Разинутый рот, прямо у меня за спиной.
Из горла вырвался крик, я ударила по тормозам и едва не устроила аварию с машиной, которая ехала следом. Мой автомобиль встал наискось на тротуаре. В панике я полезла на пассажирское сиденье, выпутываясь из ремня, который будто нарочно тянул меня обратно в салон. Когда мне наконец удалось освободиться, я вывалилась в открытую дверь. По инерции я рухнула на твёрдый бетон тротуара.
Долгие секунды я лежала на спине, хватая ртом воздух, а мимо шли прохожие и смотрели на меня с любопытством, с недоумением или просто с осуждением. Сердце колотилось о рёбра. Я закрыла глаза и глубоко вдохнула. Потом попыталась собраться с мыслями.
Я знала, что сильные эмоции способны менять то, как мозг толкует неоднозначные стимулы. Люди, потерявшие близких, рассказывают, что слышат голоса, чувствуют знакомые запахи и даже видят умерших родственников. Это случается чаще, чем принято думать. Я сама наблюдала пациентку, которая клялась, что заметила близкого человека на другой стороне улицы. Так что я ухватилась за это объяснение. По правде говоря, мне необходимо было за него ухватиться, потому что иначе пришлось бы признать, что я видела невозможное, а на это я была не готова.
Я полежала неподвижно ещё несколько секунд, а потом вспомнила, что привело меня сюда, на этот тротуар: Саулу. Я его не помнила, но раз он мой пациент, я обязана была что-то сделать. Обязана была ему помочь. Не теряя времени, я выхватила из сумочки, упавшей на пол машины, ежедневник и стала искать адрес пациента. Не могу объяснить как, но адрес там был. Возможно, потому, что я завела привычку записывать на крайний случай адреса пациентов, которым нужно особое внимание. И вот он, выведенный странным почерком, совершенно не похожим на мой. Буквы были как будто сложены из веточек, а не написаны ручкой.
С адресом в руках я вернулась в машину, сражаясь с собственным телом, чтобы унять дрожь, которая всё ещё била руки. Я села за руль, с трудом пристегнулась и глубоко вдохнула, наполняя лёгкие, пока болезненное давление в груди не отпустило хоть немного.
Только тогда я завела мотор и поехала к Саулу домой.
Я ехала чуть быстрее обычного, и мне несколько раз пришлось менять маршрут, потому что от волнения я то и дело проскакивала нужные повороты. Из шести с небольшим километров вышло почти десять, и меня мучила вина. Моё опоздание могло обойтись очень дорого.
Приехав по адресу, я заметила маленькую закусочную с жёлтым фасадом, закрытую, несмотря на бойкий час. Уже одно это было странно. Заведение занимало первый этаж скромного дома, прямо над ним была небольшая квартира.
Я подошла к боковому входу и несколько раз нажала кнопку домофона. Ответа не было. Когда я приложила ладонь к двери, собираясь постучать, она подалась, и по мне пробежала короткая дрожь недоброго предчувствия. В глубине души что-то говорило мне, что входить не надо, что нужно вернуться в безопасную машину. К несчастью, я сделала вид, что стряхнула страх, и шагнула в приоткрытую дверь.
Тревога, не покидавшая меня с той минуты, когда я чуть не попала в аварию, усилилась при виде узкой крутой лестницы, которой, казалось, не было конца. Торопливо поднимаясь, я заметила, что свет в подъезде неровно мигает и бросает странные тени на тесные стены. На последнем пролёте я увидела, что дверь квартиры тоже приоткрыта.
— Саулу?
Я дважды постучала из вежливости. Никто не ответил. Тогда я толкнула дверь.
Квартира почти целиком тонула в темноте. Плотные шторы были задёрнуты, если не считать щели, через которую внутрь проскальзывала узкая полоска света с улицы. Я сделала несколько шагов. Меня тревожила тишина, особенно в доме, который выходит на такой оживлённый проспект.
— Саулу? Вы здесь?
В одном из углов что-то шевельнулось.
Я повернула голову, но там ничего не было. Потом у меня за спиной кто-то тяжело пробежал, шаги разнеслись по всей квартире. Я снова обернулась, высматривая, чьи они, и никого не нашла. В испуге я тут же попятилась к противоположной стене гостиной. В эту самую секунду хлопнула дверь, да так, что, казалось, вздрогнула вся квартира.
Впервые после смерти матери я поняла, что мне по-настоящему страшно. Вернее, что я в ужасе.
— Саулу! — крикнула я. — П-пожалуйста, поговорите со мной! Я п-приехала помочь!
Шаги вернулись. На этот раз они доносились из кухни, быстрые и тяжёлые, кто-то бегал там взад и вперёд. Я, спотыкаясь, двинулась к полоске света. Как бы неразумно это ни выглядело, только в этом маленьком освещённом пятне я чувствовала себя в безопасности. Я протянула руку, схватила штору и рванула её в сторону, ища спасения.
Комнату залил свет.
Тогда я его и увидела. Саулу неподвижно стоял у двери, его рот был разинут немыслимо широко. Из горла шёл жуткий звук, похожий на скрип старой, медленно открывающейся двери. Желудок у меня сжался.
Только когда он поднял руку, я заметила старый короткоствольный револьвер, направленный прямо на меня. Все инстинкты велели уйти с линии огня, бежать от своего пациента как можно дальше и звонить в полицию. Но я не двигалась с места. Я не могла так поступить.
— Саулу… пожалуйста. Давайте поговорим. Расскажите мне, что происходит.
Он не ответил. Он продолжал издавать этот чудовищный звук, а револьвер, наведённый на меня, не дрожал.
— Саулу, пожалуйста, давайте…
Тогда он заговорил, грубым, пугающим голосом:
— Езжайте домой, доктор.
— Поеду, если вы этого хотите. Но давайте сначала поговорим.
— Я НЕ ХОЧУ ГОВОРИТЬ!
Кем бы ни был этот человек, он был кем угодно, только не Саулу, самым добрым из моих пациентов, мужчиной, который годами изо всех сил боролся со своими демонами. Нет. Это был сам дьявол, управлявший телом бедняги, как какой-то уродливой марионеткой.
Я подумала, что надо двигаться, но теперь уже не могла, даже если бы захотела. Ноги как будто вмуровали в грязный пол квартиры. Я умру, прямо здесь, сию минуту, подумала я в полном ужасе.
— Езжай домой, Кларисса.
Я не успела ничего сделать. Саулу резко вскинул револьвер и приставил дуло к собственному виску. В последнюю долю секунды по его щеке скатилась одинокая слеза, как печальная просьба о помощи.
А потом по квартире раскатился выстрел.
Какое-то время, которое я даже приблизительно не смогу измерить, я бесцельно бродила по душной, пропахшей плесенью спальне Саулу. Мне хотелось кричать и плакать, но я держала рот закрытым в жалкой попытке не почувствовать вкус крови и кусочков мозга, которыми мне забрызгало лицо. Кто бы мог подумать, что от одной пули столько грязи?
СТУК.
Посмотрев вниз, я поняла, что уронила телефон, с которого вызывала экстренные службы. На корпусе цвета металлик остались кровавые отпечатки пальцев. Снова кровь Саулу, итог моей неудачной попытки спасти пациента. Хотя я знала, что к тому времени даже самый талантливый врач не собрал бы чудовищный пазл, разбросанный по стенам, потолку и полу.
Из гостиной донёсся слабый скрип, и дрожь, начавшаяся после выстрела, снова яростно прокатилась по телу. Казалось, мои внутренности безжалостно перемалывают в блендере и всё во мне медленно разрушается, пока не останется одна мерзкая грязная каша.
— Полиция! Есть здесь кто-нибудь? — раздался из гостиной мужской голос.
Шатаясь, я пошла по узкому коридору и с каждым шагом заставляла себя дышать. В дверном проёме я резко остановилась. Чем дольше я смотрела на эту страшную картину, тем хуже она казалась. Чудовищнее. Кровавее.
Где стоит полицейский, я заметила, только когда он двинулся ко мне, медленно, боком, обходя огромную лужу крови посреди гостиной. Одну руку он держал у кобуры и явно прикидывал, представляю ли я угрозу. Потом протянул ко мне руку, стараясь меня не коснуться. Я подумала, не один ли это из протоколов, которые им положено соблюдать.
— Вы ранены, сеньора?
Я не ответила.
Я не отрываясь смотрела на лужу крови посреди комнаты и на тело, которое в ней лежало. Я знала, что в человеческом теле немало крови, но никогда по-настоящему не понимала, что это значит. Одно дело знать, что в человеке около пяти литров крови. И совсем другое видеть это количество разлитым у себя перед глазами.
— Сеньора? — снова спросил полицейский. — Мне нужно, чтобы вы сказали, ранены вы или нет.
Я ощутила чьё-то присутствие. По-прежнему глядя в комнату, я заметила дверной проём, которого раньше не видела. Там что-то как будто вибрировало. Изнутри словно исходила какая-то сила. И я просто сказала:
— Там кто-то есть.
У двери стоял ещё один полицейский. Его присутствия я тоже не заметила. Это была женщина. Она машинально повернулась к комнате по другую сторону гостиной. Быстрым шагом подошла к двери и взялась за ручку. Резким движением она распахнула её, и за дверью оказалась маленькая комната, совершенно пустая и тёмная.
— Здесь ничего нет, сеньора, — сказала она с явным раздражением.
Полицейский, стоявший рядом со мной, с лицом, на котором сочувствие боролось с нервозностью, посмотрел на меня с жалостью.
— Это вы вызвали полицию?
Впервые чувствуя, как какая-то часть меня возвращается в тело, я просто кивнула. Он, похоже, не понял, потому что выражение его лица не изменилось. Он спросил снова:
— Это вы вызвали полицию?
Я не ответила.
— Сеньора? — спросил он ещё раз. — Это были вы?
Я молчала.
— Кларисса?
И тогда я, всё ещё дрожа всем телом, наконец возвращаюсь в комнату для допросов в полицейском участке. Меня уже несколько часов допрашивают разные сотрудники, и ведут они себя со мной странно: я как будто вызываю у них отвращение, даже страх. Неужели они не видят, что я пыталась помочь? Почему делом о самоубийстве занимаются федеральные агенты? И почему они не отвечают на мои вопросы?
О господи. Что я натворила?