Родители не разрешали нам праздновать Хэллоуин. Они называли его дьявольским праздником и строго-настрого запрещали мне и моей сестре-близняшке иметь к нему хоть какое-то отношение. В те годы, когда Хэллоуин выпадал на будний день, родители шли на то, чтобы оставить нас дома и не пускать в школу, лишь бы мы не участвовали ни в чём, что они считали «нечестивым».
Этот маленький эпизод из моего детства наверняка рисует у вас в голове вполне определённую картину. Намекает на глубоко набожное воспитание, пропитанное въевшимся религиозным чувством вины, с постоянными суровыми уроками, которые должны были сделать из нас образцовых христиан. Прочти я эти первые фразы без всякого контекста, я и сам, скорее всего, пришёл бы к тому же очевидному выводу. Странность в том, что ничего более далёкого от истины не придумаешь. А истина в том, что религиозной семьёй мы почти не были. Пожалуй, мы были даже менее религиозны, чем большинство семей, где детям Хэллоуин как раз разрешали. В церкви мы появлялись редко, разве что на чьих-нибудь похоронах или на обязательной рождественской службе, и я не помню, чтобы мы хоть раз молились перед едой. Бог по большей части существовал в нашей жизни где-то на заднем плане: он был, но никому не мешал, как старая пластиковая миска со студенческих времён, которая переживает несколько переездов подряд только потому, что рука не поднимается её выбросить. Едва ли не единственным местом, где религия вмешивалась в нашу жизнь, был этот жёсткий родительский запрет на Хэллоуин, и даже тогда мы не вели себя как-то особенно благочестиво, чтобы отогнать предполагаемое зло. Наоборот, мы просто проводили этот день как любой другой и изо всех сил не замечали, что он значит. Оглядываясь назад, я вижу, что мы явно больше боялись Сатаны, чем почитали Бога, причём только в один-единственный день в году.
Почти всё детство ушло у меня на то, чтобы наконец понять почему.
Пока мы были маленькими, родителям было куда проще ограждать нас с сестрой от Хэллоуина, который манил всё сильнее. Первые годы и вовсе прошли легко: мы были слишком малы, чтобы по-настоящему понимать, чего лишаемся, и не возражали, когда нас забирали с праздников в детском саду. Первый класс стал первым годом, когда я, помню, дулся из-за того, что мне нельзя ни нарядиться, ни пойти в этот день в школу, после того как несколько недель слушал, как другие дети обсуждают свои планы. Но и тогда, в том возрасте, мы мало что могли поделать. С каждым годом мы протестовали всё яростнее, и всё так же без толку. Только в средней школе, осенью, вскоре после того как нам исполнилось тринадцать, подростковое желание быть как все и разгоревшийся дух противоречия привели нас к открытию: слушаться родителей вообще-то необязательно.
В тот год нас с сестрой записали на одни и те же занятия. Поэтому и компания у нас была общая, и, надо признать, скорее благодаря её умению ладить с людьми, чем моему. Из нас двоих она всегда была общительнее, и когда в первые же недели учёбы сестра закономерно выпорхнула из кокона яркой бабочкой, она решила вытащить оттуда и меня. Раз она девочка, то и компания, куда она меня привела, состояла в основном из девочек, и, хотя в том возрасте я бы ни за что в этом не признался, мне определённо хотелось сделать всё, чтобы произвести на них впечатление. Потому-то, когда подруги позвали нас провести хэллоуинский вечер с ними, уговаривать меня пришлось меньше, чем обычно.
— Девчонки зовут нас завтра ходить с ними за конфетами, — сказала сестра, когда в пятницу перед Хэллоуином мы шли домой из школы. Я порадовался, когда сообразил, что в этом году великий день выпадает на выходной: значит, никто не спросит, почему мы не в школе, как все.
От её новости я нахмурился.
— Ты им сказала, что мы не можем?
— Нет, — просто ответила она.
— Нет? — переспросил я. — А что ты тогда сказала?
— Что мы встретимся с ними у Джен в шесть.
— Что ты сказала? — Я был ошарашен. — Ты же знаешь, что нам нельзя. Зачем ты так сказала?
— Потому что я хочу пойти за конфетами, — сказала она. — Нам уже тринадцать, а мы ни разу не ходили. Может, это наш единственный шанс. И ещё я не хочу ничего пропустить. Вдруг у них там появится какая-нибудь новая шутка для своих, а мы будем не в теме?
— Но нам нельзя, — упирался я. — Ты знаешь правила.
Сестра немного помолчала.
— Ладно, — сказала она. — Тогда скажу им, что мы не придём. Только они все расстроятся. Особенно Энни.
Я почувствовал, что краснею. Сестра знала, как я отношусь к Энни, и, хотя она обещала никогда ей не рассказывать, мне часто казалось, что они обсуждали меня, и не раз.
— В каком смысле?
— Энни специально спросила, будешь ли там ты, — сказала сестра. — Похоже, она очень хотела походить за конфетами вместе с тобой.
Я замялся. Всё моё показное неодобрение по поводу нарушения родительских правил разом улетучилось, и пришлось искать новые поводы поломаться.
— Но у нас даже костюмов нет, — сказал я. — И как мы так рано улизнём, чтобы мама с папой не узнали?
— Дома валяется всякое, из чего можно сделать костюмы, — сказала она. — А как улизнуть, предоставь мне. Кажется, у меня есть идея…
Идея, как выяснилось, состояла в том, чтобы нас наказали. Любимым наказанием у родителей было отправить нас на весь вечер по комнатам, и, сколько мы ни вспоминали случаи, когда кому-то из нас выносили такой приговор, ни разу мама с папой не заглянули к нам раньше девяти, за полчаса до отбоя. Получалось, что у нас около трёх часов, чтобы сходить за конфетами и вернуться домой, пока никто ничего не заметил.
Свою тщательно продуманную ссору мы с сестрой начали, как раз когда подходил к концу ужин, который у нас был в пять. Как и ожидалось, закончилась она тем, что нас разогнали по комнатам до утра, где мы оба сразу переоделись в костюмы и вылезли в окна. У одноэтажного дома есть свои плюсы: мы спокойно выбрались на задний двор и прокрались к лесу за домом, не вызвав у родителей ни малейших подозрений.
Костюмы мы раздобыли ещё днём. Сестра прорезала две дырки для глаз в старой сероватой простыне из бельевого шкафа и превратилась в привидение. Я же стащил из ванной два рулона туалетной бумаги и сделался мумией. Мой костюм вышел слишком уж белым, а её недостаточно белым, но в наших обстоятельствах привередничать не приходилось.
— Очень надеюсь, что сработает, — сказал я, когда мы шли по лесной тропе к заднему двору Джен.
— Конечно, сработает, — сказала она. В руке у неё была одна из наволочек от того же комплекта, что и простыня, вторую нёс я. — Мама с папой и не узнают, что нас не было.
— А вдруг они к нам заглянут?
— Не заглянут, — сказала она, — потому что они никогда не заглядывают.
Я нахмурился.
— Не знаю…
— Всё будет нормально, — сказала она. — Имей хоть каплю веры в старшую сестру.
— Старшую на целых три минуты, — напомнил я.
— Эти три минуты решают всё.
По дороге к дому Джен разговор перешёл на другое. Я не особо вникал, о чём мы говорим: голова была слишком занята нереальностью того, что мы собирались сделать и что уже сделали. Мы ослушались родителей, чего с нами прежде не бывало, да ещё и в хэллоуинскую ночь. Годы, когда мы были чужими среди сверстников, привели к этому великому бунту, и я чувствовал что-то среднее между ужасом и восторгом. Я стоял там в хэллоуинском костюме, готовый идти за конфетами наперекор воле родителей, и во мне просыпалось нечто, о существовании чего я тогда и не подозревал.
Сейчас, оглядываясь назад, я жалею, что оно не продолжало спать. А ещё лучше, чтобы его вообще никогда не было.
Мы пришли к дому Джен и увидели, что она, Энни и ещё одна подруга, Эмили, ждут на заднем дворе. Энни первой заметила, как мы выходим из-за деревьев. Она встретила нас посреди двора и улыбнулась мне из глубины своего ведьминского костюма.
— Ты пришёл, — сказала она.
— Ни за что бы не пропустил, — неловко сказал я и улыбнулся в ответ. Я надеялся, что она разглядит мою улыбку под бинтами мумии, но вряд ли в угасающем свете дня это было возможно.
— Ого, это что за костюмы такие? — сказала Эмили, подходя к Энни. Я сразу вспомнил, почему не очень-то рад был её здесь видеть. — Вы оба выглядите так, будто первый раз в жизни надели костюм на Хэллоуин.
— Наши костюмы описала собака, — соврала сестра. — Пришлось делать эти в последнюю минуту.
— А мне нравится, — сказала Энни. — Классика.
— Можно и так сказать, — сказала Эмили. — Пошли уже, пока другие не расхватали все хорошие конфеты.
Мы с сестрой вышли вслед за подругами на передний двор и двинулись в быстро темнеющий вечер.
Было дико и вправду оказаться среди толпы ряженых детей, снующих по улице туда-сюда. Никогда в жизни я не думал, что буду участвовать в том, что прежде видел только урывками: в сценах по телевизору (когда родителей не было в комнате и некому было переключить канал) да изредка выглядывая в окно в хэллоуинский вечер. Никогда не думал, что смогу подойти к жутким декорациям, которые каждый год постепенно вырастали в чужих дворах. Я был так заворожён всем, что видел, что почти не заметил, как мы дошли от дома Джен до соседней подъездной дорожки. Путь пролетел незаметно, но, когда мы шагнули с тротуара на асфальт, мир вдруг замедлился и встал. В животе засела свежая тревога: я внезапно понял, что сейчас впервые в жизни буду выпрашивать сладости, и ужасно разнервничался. Вдруг я что-нибудь сделаю не так? Скажу слишком тихо или слишком громко? Вдруг им не понравится мой костюм и меня отправят восвояси с пустыми руками? Способов, которыми всё это могло кончиться катастрофой, было бесконечно много, и они подавляли.
Тревога покинула меня в тот самый миг, когда маленький шоколадный батончик упал на дно моей наволочки. На смену ей тут же пришла ненасытная жажда добавки.
Мы переходили от дома к дому, и по телу гулял адреналин. Азарт охоты наполнял меня первобытной жаждой крови, и я знал, что утолить её не смогу никогда. Я больше не был кое-как слепленной мумией, обмотанной дешёвой однослойной туалетной бумагой, с простенькой наволочкой в руках. Я был голодным зверем, одетым в густую вздыбленную шерсть, с несчётными смертоносными ножами, острыми как бритва, в лапах и в пасти. И каждое из этих блестящих лезвий жаждало чего-то влажного и красного.
Мы шли дальше по улице Джен, не пропуская ни одного дома, пока не приблизились к концу квартала.
— Вон там, на углу, живут Макналти, — сказала Джен. — Они раздают большие батончики. Иногда даже по два в руки, если прийти пораньше.
— А у нас возле дома таких нет, — сказала Энни и посмотрела на меня. — А у вас?
— Нет, — ответил я слишком быстро. — У нас таких тоже нет.
— Вы же живёте не так далеко от меня, — сказала Джен. — Вы что, в эту сторону не ходите?
— Ага, — сказала сестра, куда спокойнее и собраннее, чем я. — Мы обычно ходим в другую.
На подходе к дому Макналти разговор затих. Двор перед домом оказался украшен гораздо скромнее, чем я ожидал от места, известного большими батончиками. У входной двери стояла одна-единственная тыква со свечкой внутри, а фонарь на крыльце и все окна были совершенно тёмными. Если бы не светящаяся тыква, я бы решил, что дом заброшен и в нём нет ни души. Вслух никто из нас ничего не сказал, но было ясно, что подходить ближе всем боязно.
К двери пошла Джен, единственная из нас, кто знал Макналти. Мы двинулись следом и смотрели, как она тихонько стучит костяшкой пальца по дереву. Сначала никто не отозвался, и на мгновение показалось, что дом и правда пуст, но потом дверь медленно отворилась. Она поддалась с протестующим стоном, и мы затянули мантру, уже ставшую для меня такой привычной:
— Сладость или гад…
Мы все умолкли, увидев человека, возникшего в дверях. На нём был алый костюм-тройка под цвет плюшевых рожек, торчавших из небрежно зачёсанных назад волос. В руках он держал оранжевую миску в виде тыквы, но я был ещё слишком мал ростом и не видел, что в ней. Моему тринадцатилетнему разуму он показался исполином, и на лице у него была добрая улыбка, которая, я это чувствовал, совсем не вязалась с тем, что стояло у него в глазах.
— Ну здравствуйте, здравствуйте, — сказал мужчина. — Счастливого Хэллоуина вам всем, маленькие привидения и упыри. — Он уставился прямо на меня. — И вам, мумии, тоже.
— С-счастливого Хэллоуина, — выдавила Джен.
— Уверен, вам, молодёжь, очень хочется конфет, — сказал он. — В конце концов, разве не ради этого сегодняшний вечер?
Хорошо одетый мужчина опустил миску самую малость, так, чтобы мы могли дотянуться до неё, подняв руки над головой, но заглянуть внутрь по-прежнему не могли. Первой, набравшись духу, взяла конфету Джен, за ней Эмили, потом Энни. Мужчина подвинул миску в мою сторону, но оказалось, что я не хочу или не могу сунуть в неё руку.
— Мне не надо, — сказал я, — но спасибо.
— Ну что за глупости, — сказал мужчина. — Я знаю, что ты первый раз в жизни собираешь сладости, но это ещё не повод стесняться.
Энни озадаченно посмотрела на меня.
— Ты первый раз собираешь сладости?
— Мы не знаем, о чём он, — быстро сказала сестра. Она шагнула вперёд, взяла из миски конфету и посмотрела на меня сквозь дырки в простыне. — Твоя очередь.
Я колебался, но на меня все смотрели, и мне показалось, что выбора нет. Я запустил руку в миску, наполовину ожидая схватить дохлую лягушку, вырванное сердце или что-нибудь в этом роде, и вцепился в первую же конфету, какая попалась. Я не стал смотреть, что это и большая ли она вообще, просто бросил её в наволочку.
— Спасибо, — тихо сказал я.
— Совершенно не за что, — сказал мужчина с рожками. Он отступил из дверного проёма с таким нечеловеческим изяществом, что, казалось, почти уплыл по воздуху. — Счастливого Хэллоуина всем. И чтобы их у вас было ещё много.
Мгновением позже дверь закрылась.
Мы припустили от дома Макналти со всех ног. Никто не решался заговорить, пока мы не перешли улицу и почти не добрались до следующего дома на нашем маршруте.
— Так это и был мистер Макналти? — сказала сестра. — Странный он какой-то, если хотите знать.
— Это был не мистер Макналти, — сказала Джен.
Мы все встали как вкопанные и повернулись к ней.
— В каком смысле не мистер Макналти? — спросила Эмили. — А кто это ещё мог быть?
— Не знаю, — сказала Джен, — но я его никогда раньше не видела.
Мы немного поразмыслили над её словами.
— Может, Макналти переехали или что-то такое? — предположила Энни.
— Наверное, — сказала Джен, — но я всего два дня назад видела их сына Билли. Уж о таком он бы мне сказал.
Было ясно, что этот ответ никого не устроил, но другого объяснения случившемуся у нас не было, и пришлось с ним смириться. Вечер пошёл своим чередом, и со временем мы даже позволили воспоминанию отойти куда-то на задворки сознания, но сомневаюсь, что оно совсем выветрилось хоть у кого-то из нас. У меня точно нет.
Вскоре пробило восемь, и где-то в четверть девятого мы с сестрой сообщили подругам, что нам пора домой.
— Нам остался всего один квартал, — сказала Джен. — Вы точно не можете остаться?
— Мы сказали маме, что вернёмся до девяти, — соврала сестра, — но увидимся в понедельник в школе.
— Хорошо, — сказала Энни, глядя прямо на меня, и улыбнулась. — Увидимся в школе.
— Увидимся в школе, — отозвался я и улыбнулся в ответ, хотя она по-прежнему не могла этого видеть.
Мы с сестрой развернулись и пошли обратно к дому Джен, а там нырнули в лес за её задним двором. В чаще стало намного темнее, чем было, когда мы вышли из дома, но из-за быстрой смены сезона от крон остались одни лохмотья, и сквозь ветки просачивалось достаточно лунного света, чтобы видеть дорогу.
— Откуда тот человек знал, что мы раньше не ходили за конфетами? — спросил я на ходу.
Сестра пожала плечами.
— Не знаю. И думать об этом не хочу.
— Думаешь, он дружит с мамой и папой? — сказал я. — Думаешь, он уже нас сдал?
— Даже если бы он дружил с мамой и папой, — сказала она, — как он мог нас узнать? Я под простынёй, а ты замотан в туалетную бумагу.
— А ведь вы оба правы, — раздался голос впереди.
Мы замерли на месте и посмотрели туда, откуда донёсся неожиданный звук. Там, прислонившись к дереву, стояла фигура. Её окутывал ночной мрак, но я всё равно сразу понял, кто это, по знакомому голосу.
— Я и в самом деле знаю ваших родителей, но друзьями я бы нас не назвал.
— Кто вы? — спросила сестра.
Фигура, приняв её вопрос за сигнал, отделилась от дерева и вышла на лунный свет. Алый костюм под яркой луной, казалось, светился слабым зловещим сиянием, и я был уверен, что это просто игра света. Мужчина смотрел на нас с той же знакомой улыбкой, и его белые зубы тоже поблёскивали в лунном свете.
— Кто вы? — повторила сестра.
— Имена мало что значат, — сказал хорошо одетый мужчина. — Значение имеет то, что вы двое мне кое-что должны, и я пришёл получить своё.
— Должны? — сказала сестра. — С чего мы можем быть вам что-то должны? Мы вас даже не знаем!
— И тем не менее должны, вне всяких сомнений, — сказал он. Казалось, даже его поддельные рожки ухмыляются от исходившей от него злобы. — За это можете сказать спасибо родителям.
Несколько секунд все молчали. Первой в конце концов заговорила сестра.
— Что вы имеете в виду?
— Видите ли, однажды мы с вашими родителями заключили сделку, — сказал высокий мужчина. — Это было задолго до вашего рождения, но это не значит, что вас она не касается.
— Какую сделку? — спросил я.
— Подробности неважны, — сказал он. — Всё равно к вам двоим относится только один пункт. Вы, надо думать, не знали, но мне позволено бывать здесь лишь одну ночь в году, и, раз уж я сейчас стою перед вами, вы, полагаю, можете догадаться, какая это ночь. Так вот, мы с вашими родителями условились: если в эту самую ночь я когда-нибудь встречусь с ними или с их будущими детишками, что ж, тогда возникнет некий долг.
— Долг? — сказал я. — Какой долг?
Улыбка незнакомца перетекла в усмешку.
— Долг, который можно уплатить только одной валютой.
Мы с сестрой молчали с полминуты. Оба, кажется, начали догадываться, к чему он клонит, но ни один не хотел облекать эту мысль в слова.
— А я скажу: к чёрту вашу сделку, — прорычала сестра, изо всех сил изображая храбрость. — Нас ещё на свете не было, когда вы её заключали, так что мы, ясное дело, не можем быть её частью.
Он скрестил руки на обтянутой алым груди.
— Опять неверно. Я очень долго ждал, чтобы наконец забрать то, что моё, и теперь ни за что не дам этому от меня уйти.
Зябкий осенний воздух вдруг стал неприятно тёплым, как будто весь лес поставили на кастрюлю с кипятком. Я почувствовал, как тело покрывается потом, и быстро понял, что больше не могу пошевелиться. С трудом скосив глаза на сестру, я увидел, что с ней то же самое.
— Хорошо, — сказал я, не думая. — Я не знаю, что мы вам должны, но… но можете взять это с меня. Только сестру не трогайте.
— Извини, — сказал хорошо одетый мужчина, — но не выйдет. В наших условиях ясно сказано, что долг платит старший из присутствующих.
— Но мы же одного возраста! — сказал я.
Он поцокал языком и посмотрел прямо на сестру. Когда он заговорил снова, в его глазах пылал тот самый огонь, что уже превратил лес вокруг в самый жаркий круг ада.
— Если не ошибаюсь, это ты сказала, что три минуты решают всё.
Меня вдруг накрыла новая вспышка жара, ещё сильнее, и я тут же рухнул на колени. Гнетущая волна зноя прижала меня к лесной подстилке, и туалетная бумага быстро сгорела у меня на лице. Я видел, как деревья вокруг заплясали в неистовстве расплавленного адского пламени. На них были обжигающие ухмылки, и я понимал: больше всего на свете им хочется превратить меня в кучку красного, раскалённого, тлеющего пепла.
Лес понемногу остыл до обычной для конца октября прохлады, и несколько мгновений я просто купался во внезапном облегчении, а потом сумел приподняться на колени. Лицо, теперь открытое, было мокрым от пота. Кожу жгло так, как не под силу никакому солнечному ожогу.
Ещё через несколько секунд я наконец заставил себя встать. Оглядевшись, я быстро обнаружил, что совершенно один. Мужчина и моя сестра исчезли.
Я попытался позвать сестру, но горло слишком осипло, и я не смог выговорить ни слова. С полминуты я лихорадочно всматривался в темноту вокруг, пока не заметил лоскут ткани, зацепившийся за узловатый вывороченный корень дерева. Подойдя, я быстро узнал в нём обугленные остатки знакомой простыни, той, в которой были прорезаны две дырки для глаз. Теперь дыра была одна. Ткань между ними выгорела полностью.
Земля вокруг корня частично провалилась, открыв глубокую полость прямо под деревом. Несколько коротких мгновений из этой расщелины тлело слабое багровое зарево, а потом земля снова пришла в движение и засыпала яму без остатка. Красный свет пропал, и моя сестра тоже.
Всё, что от неё осталось, — обгорелый лоскут костюма, трепетавший на холодном октябрьском ветру.