Спичечный коробок. Части 1–6

Часть 1. Никаких сюрпризов

Когда умер отец, никого не удивило, что всё, что после него осталось, унаследую я. В последние годы он стал затворником. Копил старые книги, письма, которые писал сам, старую рухлядь вместо мебели и даже кое-какие деньги, которые не трудился тратить. О его доме говорили, что он «в одной спичке от ада на земле», так что я не рвался поскорее забрать свой выигрыш и уехать домой. К тому же надо было подождать, пока уляжется шумиха в прессе, чтобы меня не застукали за копанием в стариковском исподнем. Отец был иллюстратором долгой серии хоррор-романов. Признаться, сказать этим историям было особо нечего, но иллюстрации… они всегда умели цеплять взгляд почти любого человека. Славы ему досталось больше, чем он хотел или мог вынести, но я всегда уважал то, как он защищал меня от прессы. До его смерти почти никто не знал, что у него есть сын, или что его жена умерла при родах, или даже что у него была чудовищная наркозависимость, от которой мозг у него растаял, как мороженое.

Большинство людей обожали то, что он рисовал. Мрачное, беспросветно депрессивное. А другие, вроде меня, ненавидели то, что видели, но не могли оторвать глаз. Как от машины, врезавшейся в приют для животных, куда как раз пришли на экскурсию сироты. Помню, как я лежал ночами без сна, а образ «Ангела», парящего в небе, прожигал мне мозг и чуть ли не сам собой проступал на потолке. Отец умел взять то, что должно быть прекрасным и полным надежды, и превратить это в монолит из всего, чего ты боялся, ставшего реальностью. В небе появляется ангел, и грешные люди ликуют, готовые к спасению, не зная, что даже близко не подошли к раю. Вот что он умел поймать, и вот за чем выстраивались очереди. У меня никогда не было художественной жилки, но я бы и не сказал, что его талант передаётся по наследству. Может, он мог бы научить меня, если бы дал затянуться из своей трубки и позволил моему мозгу создавать ужасы невообразимой жути.

Так или иначе, когда я понял, что меня не будут донимать, я наконец поехал к нему домой. Тоскливый, сумрачный день. Мелкий дождик моросил на мою совершенно не подходящую для этого тонкую футболку и шорты. Не то чтобы мне не нравилось, что идёт дождь: этот дом могла спалить одна неисправная лампа. Открывая входную дверь, я почувствовал, что её держит стопка коробок, и представил, как отец, услышав малейший шаг на крыльце, тут же забаррикадировался с дробовиком, нацеленным на дверь. Когда я отпихнул баррикаду с дороги, я увидел, насколько был прав в своих догадках. Напротив входа стояло его единственное кресло-реклайнер, а рядом опасно заряженное ружьё. То самое, которое он подарил мне на день рождения. На сиденье лежал оторванный клочок бумаги, и, перевернув его, я увидел в точности отцовские страхи. От меня не ускользнуло, что «Люди дождя» были одной из его последних работ. Группа мужчин, промокших под ядовитым дождём внешнего мира. Их костюмы медленно истлевали, будто сам дождь был кислотным. Опасные люди охотятся на старого наркомана, доживающего последние дни, и тот знает, что это конец, но всё равно рисует это сквозь свою безумную оптику.

Хватку он точно не потерял.

Медленная прогулка по безрадостной аллее воспоминаний привела меня к мрачному пониманию того, кем стал мой отец. Старые комнаты, которые когда-то что-то значили, загромождены коробками с неразборчивыми записями и жуткими иллюстрациями. Как я и говорил, истории никогда не соответствовали стилю рисунков. Моя старая комната превратилась в крепость из его бестселлеров. Лучшие его творения стояли рядами и хранились в комнате, которую он, учитывая всё остальное, содержал в довольно сносном порядке. Может, под всем этим бардаком, в который превратился его мозг, от него самого ещё что-то оставалось. От этого мне даже стало легче насчёт всего случившегося. Пока я не вспомнил, что теперь всё это моё и разгребать это тоже мне. В ближайшем, а то и не очень ближайшем будущем я точно буду ночевать в дешёвом мотеле. Надеюсь, меня никто не заметил в городе, иначе меня найдут поклонники, а этого я сейчас просто не вынесу.

Остаток вечера лучше не стал. Я полчаса ездил в поисках нормального мотеля и даже не догадывался, как запаршивел этот город. Когда-то он был одним из тех городков. Из тех, про которые готов поклясться, что с ними что-то не так, ведь не может же быть всё настолько идеально. А теперь он чужой, как будто знаешь, что тут был прекрасный сад, но кто-то прошёлся по нему газонокосилкой. Почему так бывает? Что случилось с тех пор, как я уехал, что всё не так, как я оставил? Теперь я сижу на жёсткой кровати, простыни, уверен, не свежие, дождь льёт ещё сильнее, а доставщик пиццы так и не приехал. Скоро лягу спать, а завтра начну разгребать хлам, пока не доберусь до хлама под ним.

Часть 2. Пришелец

В ту ночь мне приснился сон. Мне казалось, что я уже снова у отца. Дождь кончился, и я шлёпал по грязи к его крыльцу. Я заказал огромный мусорный контейнер, чтобы начать выкидывать в него старые рисунки, и, роясь в его старом разгромленном доме, нашёл один из самых первых его рисунков. «Пришелец» был неряшливым и довольно шаблонным. Я не критик, но это была не лучшая его работа. Думаю, тогда он ещё слушался того, что писатель говорил о том, как должны выглядеть его существа. Тот вечно давал отцу дурацкие указания вроде «пугающие черты» и «угрожающий оскал», будто это вдохновит его на кошмары. Отец просто старался нарисовать как можно более типового пришельца, чтобы угодить писателю, но было видно, что душа у него к этому ещё не лежала. Хотя одна вещь всё-таки выделялась. Он всегда рисовал фон, чтобы придать картинке глубины. Я вгляделся в комнату, в которой стоял Пришелец, и заметил за ним кого-то. Человек стоял спиной и сидел на корточках, разглядывая что-то на полу. Я бросил рисунок на свою старую кровать и поднялся с пола. Я нашёл другой набросок того же рисунка, только теперь человек на заднем плане стоял. В руках у него был листок бумаги. Я понял, к чему всё идёт, поэтому бросил листок, попятился и пинком закрыл дверь.

Хотя я и понимал, что рисунок неряшливый, этот пришелец преследовал меня в снах с одиннадцати лет, пока я не привёл домой девушку и она не рассмеялась, когда я рассказал ей, как сильно он меня пугает. Так что одна мысль о том, что эта тварь вернётся в мои сны за мной, доказывает, что все мои страхи насчёт возвращения домой были не напрасны. Вернёшься в старый дом — вернутся и старые страхи. Старый страх Пришельца, старый страх отцовского прошлого, разбросанного по всему нашему дому, и мой страх увидеть её. Видеть её повсюду.

Я проснулся от кошмара так, как советую делать всем. Мне снился сон, мне приснился кошмар, я понял, что это сон, и велел себе проснуться. Всегда срабатывает. Я встал, потянулся, и моя больная спина хрустнула громче, чем положено в моём возрасте, а потом полчаса ехал обратно к дому. Я взял напрокат огромный мусорный контейнер, чтобы расчистить дом, и привезли его быстро. Парень, который его доставил, был нормальный, спросил, где его оставить.

— Может, вот здесь, поближе к входной двери?

Отлично.

— Или можно поставить у ворот гаража.

Просто оставь его где-нибудь, мужик. Я видел, что он узнал это место: по его поведению было ясно, что он прекрасно знает, кто тут жил.

— Ты, э-э… ты его сын?

— Да.

Только не надо со мной сближаться, пожалуйста, я просто хочу вычистить эту дыру.

— Сочувствую, парень.

— Спасибо.

— Если тебе, э-э… что-нибудь понадобится. Или помощь тут нужна будет…

— Нет, всё нормально. Я справлюсь, но спасибо.

— Ну да, конечно. Странно, я ничего не слышал о твоём отце со времён пожара.

— Пожара?

— Ага. Несколько месяцев назад у него в доме выгорела комната, сильный был пожар, пожарные целый день тушили.

Я ничего не слышал ни о каком пожаре в доме. Ни от отца, ни от кого-то на похоронах. И огонь не перекинулся на весь дом? Похоже, мой запасной план — спалить эту штуку дотла — окажется сложнее, чем я думал.

— Ладно, не буду мешать.

Я поблагодарил его и начал вытаскивать с крыльца насквозь промокшие коробки.

Одна его фраза меня здорово зацепила. «Если тебе что-нибудь понадобится» — вы не представляете, сколько раз я слышал это за последнюю неделю. Столько людей, некоторых я даже никогда не видел, подходили ко мне с сочувствием. «Мой номер у тебя есть» — нет, нету, я даже не знаю, как тебя зовут. «Я принесу тебе поесть» — не буду я есть, мне сейчас не хочется есть. Меня не должно это расстраивать, но расстраивает. Как бы мне ни не хотелось, чтобы люди заходили сюда и мешали работать, я был бы не против, если бы кто-нибудь из них заглянул проведать меня. Но пока что все, кто говорил что-то подобное, с тех пор как закончились похороны, не сказали мне ни слова.

Я слишком много думал для одного дня, но крыльцо всё-таки расчистил. Теперь по скрипучим доскам можно было ходить. Я решил, что пора сделать перерыв, и поехал в город перекусить. Моё старое любимое место всё ещё было на месте, такое же мерзкое, каким я его помнил. Я какое-то время ел и листал видео, пока не увидел через дорогу знакомую машину. Это была её машина. Я вышел из ресторана и удивился, что она всё ещё ездит на той старой ржавой машине, что была у неё в старших классах. Прошли годы, но я видел, что машина та же. Она вечно меня возила, потому что я «ужасный водитель», так что с этой машиной у нас было связано много воспоминаний. Честно говоря, я слишком долго простоял, разинув рот, пока не заметил, что к машине кто-то подходит. Наверное, она её давно продала. Какой-то парень сел в неё и уехал.

Когда я вернулся к дому, солнце уже село. Я занёс несколько пакетов с продуктами: раз старый холодильник ещё работает, можно перекусывать, пока разбираю дом. По всему дому горел свет, и в тумане он выглядел как в фильме ужасов. Наверное, я устал, потому что мог поклясться, что в одном из окон что-то шевельнулось. Обычно такого боишься — увидеть, как что-то движется у тебя в доме, но для меня это обычное дело. Единственное, от чего я не смог избавиться, когда уехал, — это мелкие миражи, время от времени. К этому привыкаешь. А даже если бы кто-то пытался что-нибудь украсть, честно говоря, это бы мне здорово помогло.

Я вошёл и поставил вещи на кухонную стойку. Подошёл к подножию лестницы.

— Тут кто-нибудь есть? — по-дурацки крикнул я на весь дом.

Нет ответа. Не скажу, что я лентяй, но дом двухэтажный, и проверять пришлось бы пять комнат на втором этаже… ну да, сочту тишину ответом. Пока не услышал наверху шум, не схватил старую биту и не пришлось подниматься и проверять. Изложу-ка вам ход своих мыслей, пока я обыскивал дом.

«Ненавижу, ненавижу, ненавижу».

Пока поднимался по лестнице.

«Ненавижу, ненавижу, ненавижу».

Пока открывал дверь в ванную, где никого не было.

«Ненавижу, ненавижу, ненавижу».

Пока открывал двери трёх пустых спален.

«Ненавижу, ненавижу, ненавижу».

Пока стоял перед своей старой спальней.

Дверь всё ещё была закрыта, и если в доме кто-то был, то только там. Я повернул ручку и толкнул дверь битой. Дверь медленно задребезжала, и мне открывалось всё больше комнаты. Комната была пуста, так что скрип двери нагнал больше жути, чем было нужно. Я положил биту на кровать и огляделся. Стопки коробок закрывали всю левую стену. Я полистал какие-то старые книги и в итоге взял в руки самую первую отцовскую. Первая же страница — и вот он… Пришелец, точно такой, каким я его помнил, точно такой, как во сне. Я не смог сдержать смеха.

Он был такой дурацкий и детский. Шаблонный большеголовый пришелец стоит в коридоре…

Ах да, ровно когда я это подумал, дверь начала сама собой закрываться, и я чуть в штаны не наложил. Ничего особенного, просто старый дом сам по себе двигается. Хотя ощущение, что тут что-то есть, всё равно не отпускало. Бывало у вас такое? Напрягаешься от какого-то странного звука, и теперь каждый звук, который слышишь, — это призрак, который хочет украсть твою душу. Короче, снизу я услышал, как звонит мой телефон. Я пошёл ответить, и по мере того, как я приближался к ярко освещённой кухне, тяжесть в пустом доме становилась легче. Номер был незнакомый, но я всё равно ответил. А вот голос на том конце был очень знакомым… Это была она.

Часть 3. Лайла

«Лайла» была ещё одним отцовским рисунком. Не из книг, а тем, который я уговорил его нарисовать для меня. Я хотел сделать ей хороший подарок и решил, что с его талантом он сможет передать то, какой я её вижу. И он правда смог. Сначала он почему-то колебался, но, справедливости ради, к тому времени он вёл себя странно во всём. Рисунка, наверное, давно уже нет, это было много лет назад. А теперь вот она звонит мне.

— Лайла?

Больше я ничего выдавить не смог, чувствуя себя чудаком из-за того, что сразу понял, что это она. Если вы ещё не заметили, я стараюсь относиться к большинству вещей довольно пофигистично. Я не нарочно, просто так получается. Рос без матери, отец — жуткий наркоман, уехал в девятнадцать, странные инопланетные существа у меня в доме, что там ещё. Большинство вещей меня не трогали, но не она. С ней я чувствовал себя по-другому. Я был прав, это была она. Она спросила, как у меня дела, и при этом всё обходила стороной разговор о том, что случилось с отцом. Было даже приятно: первый разговор, в котором мне казалось, что кому-то близкому правда не всё равно, в порядке ли я. Я сказал, что у меня всё нормально, разбираю старый дом, и что я благодарен за звонок. На этом, в общем-то, и всё: звонок длился всего несколько минут и закончился после того, как она рассказала, откуда узнала, что я в городе. Её парень видел меня сегодня в городе. Видимо, она всё ещё ездит на той затхлой машине.

Да, в тот день я мало что успел. На что бы я ни посмотрел, я терялся, будто не было никакой точки, с которой можно начать. Мне не хотелось раскладывать вещи на кучи «оставить» и «выбросить», я не хотел оставлять ничего. Самое большее, что я сделал, — прибрал кухню и вынес всё из своей спальни. Оказалось, что дешёвый мотель не так уж дёшев для недоучки, бросившего колледж и работающего в рознице. Хочу кое-что прояснить. Я беден. Или был беден. Я не мог позволить себе и дальше жить в мотеле и очень быстро это понял. План был такой — продать дом: хоть жить в нём и было тоскливо, при нём было несколько хороших акров земли, которые могли бы какое-то время держать меня на плаву. Только не говорите, что надо было продать старые книги, я бы не смог, даже если бы захотел. Права на всё каким-то образом по-прежнему принадлежали писателю. Там была куча юридической хрени, которой я не понимал. Так что формально всё это принадлежало Марку Фрэри. Но формально же всё это сгорело дотла, так что какая разница.

Короче говоря, денег у меня не было, поэтому я решил жить в доме, пока его разбираю. Я рассчитывал хорошенько выспаться и не выспался. Я забыл, каким холодным становится дом. Он не был утеплён, и все мелкие звуки внешнего мира звенели у меня в ушах. Тихое постукивание веток по окну, вой ветра, раскачивающего качели на крыльце, громкий рёв машин, несущихся по далёкому шоссе, эхом разносящийся по лесу, металлическая крышка почтовой щели, которая поднимается и снова падает. Это не давало мне спать, я ворочался с боку на бок, пока не увидел, как сквозь жалюзи пробивается солнце. Я был в той же одежде и даже не снимал ботинки, не зная, не наступлю ли на какой-нибудь осколок стекла, пока буду варить утренний кофе. Но, пока я варил кофе, на полу оказался не осколок стекла, а письмо. У входной двери. ПИСЬМО ОТ ПОКЛОННИКА.

Я так решил просто потому, что больше это никто не мог быть. Я отменил доставку почты отцу, к нам никто никогда ни за чем не приходил, а пока я рос, почти вся почта была от поклонников. Я поднял письмо и стал читать, пока варил кофе. Письмо было довольно шаблонное, ничего особо личного, так что дам прочитать и вам.

«Здравствуйте. Тому, кто это получит: мне очень жаль, что вы понесли такую утрату. Если вам что-нибудь понадобится, я обязательно буду рядом! Простите, если это странно, я огромный поклонник серии „Спичечный коробок“, и ещё, если вы это читаете, я обожаю работы вашего отца! Моей любимой историей навсегда останется „Не бойся“ и то, как картинки по всей книге показывали Снарета и то, как он повлиял на жизни всех людей. Это правда помогло мне найти в себе Волю жить дальше в трудные времена. Это много для меня сделало, и я очень надеюсь, что это Поможет и вам так же, как помогло мне. Ещё это вдохновило меня создать то, что Вам, может быть, понравится, если вы, конечно, поклонник его работ. Однажды я придумывал идеи, и Мне в голову пришла прекрасная женщина, которая отдала себя Снарету. Моё Лучшее Творение. Я не знаю, как её назвать, так что, может, вы попробуете. Я прикрепил её к этому письму степлером, чтобы она не потерялась! Ответьте мне. Мне нужно знать, как вы её назвали!!»

Честно говоря, это было не самое странное письмо из всех, что мы получали, но в первую десятку точно претендовало. Я перечитал его. Я не понимал, о чём речь. Что ещё за «Снарет»? Я не помнил его ни в одной из прочитанных историй, но, справедливости ради, я перестал за ними следить, когда уехал. Я отогнул страницу, чтобы посмотреть на следующий сложенный листок, прикреплённый к письму. Я развернул его, готовясь к паршивой срисовке одного из отцовских рисунков. Но это было не так. Это была идеальная копия. Это БЫЛА «Лайла». Такая, какой она была почти десять лет назад. Вплоть до веснушек на носу, тех несовершенств, которые я всегда в ней любил. Кто бы это ни прислал, он либо где-то нашёл этот рисунок и хотел выдать его за свой… либо правда вдохновился и идеально воссоздал её портрет. Не знаю, что тревожнее: что кто-то роется в мусоре у Лайлы и при этом оказывается фанатом моего отца — или что кто-то может идеально нарисовать мою бывшую, ни разу, надеюсь, её не видев. Я пытался выяснить, кто прислал письмо, искал имя или адрес, раз уж от меня ждали ответа. Самое большее, что я нашёл, было «P.S. Марк Фрэри — придурок», так что особой удачи мне это не принесло.

Часть 4. Охота на Снарета

Пока я убирал гостиную, я всё ломал голову над письмом, над историей, которую в нём упомянули, и уж точно над тем, что, чёрт возьми, такое этот «Снарет». Я решил, что лучше всего начать с книг, которые были у меня под рукой. Все они были частью одной длинной серии, так что, если начать с первой, может, я доберусь до двадцать пятой, не сойдя с ума. Серия продержалась так долго только потому, что Марку нужно было платить за очень большой дом, а он знал, что мой отец не упустит возможности проиллюстрировать его истории. И не могу сказать, что я не согласен с последней строчкой письма: пролистав первые три книги, я чуть не умер со скуки.

Истории были такими же пресными, какими я их помнил, и мозг у меня немел от бесконечной вереницы хоррор-штампов. В четвёртой книге я снова увидел «Ангела». Я и забыл про руки. Рисунок был с точки зрения проклятых людей под ним: их руки тянулись вверх, а кожа была сожжена дочерна. Отец не был религиозен, но умел показать страх перед расплатой. Раз уж это первая история в четвёртой книге, понятно, почему именно здесь серия начала набирать ход.

Следующая история, «Люди желаний», по-моему, была даже лучше. Компания друзей находит в пещере старую лампу. Они думают, что найдут джинна. Они трут лампу и разочаровываются, когда ничего не происходит. Когда тот, кто тёр лампу, приходит домой, там его что-то ждёт. В гостиной его ждёт что-то вроде джинна и задаёт очень простой вопрос.

— Желаньице-то есть, приятель?

— Я… кто вы?

— Ты тёр лампу, теперь загадывай желание.

Спотыкаясь, он прошёл через гостиную, не сводя глаз с мужчины, и позвонил в полицию.

— Ну не надо всего этого. Не надо поднимать шум из-за одного маленького желания.

— Убирайтесь из моего дома! Я не хочу, чтобы вы тут были!

Мужчина встал, стряхивая пыль с одежды.

— Это желание я тебе исполню, но ты должен будешь кое-что для меня сделать.

В этом, в общем-то, и была вся история. Можно попросить что-нибудь, и этот человек это исполнит, но ты ему должен. Он может дать тебе жизнь, которую ты, как сам знаешь, хочешь, но в глубине души ты понимаешь, что эта жизнь на самом деле его. Не знаю, мне она даже понравилась. Точно лучше первых трёх книг. На лице мужчины расплылась дьявольская ухмылка, а на выставленных ладонях были старые татуировки: «Загадай желание». К этому моменту я уже устал смотреть на иллюстрации. Я осилил ещё несколько книг, а потом пришлось сделать перерыв. Солнце садилось, а вместе с ним опускались и мои веки.

Никакого упоминания о Снарете, может, он появится в следующих книгах. Я сложил книги в новую коробку. Когда я толкал её через гостиную, она врезалась в отцовское кресло. Ружьё съехало и тяжело упало на пол, нацелившись прямо на меня. Я уставился на него, вздрогнув от того, что могло случиться. Тут-то я и понял, что оставил полностью заряженное ружьё прислонённым к креслу. Когда до меня дошло, что оно не выстрелило и не изрешетило меня, я громко выдохнул, а потом тихо подошёл и разрядил его. Не так я собирался уйти из жизни, хотя, по совести, чем дольше я оставался в этом доме, тем больше неизвестно чего могло меня убить.

Я выключил свет внизу и пошёл наверх спать. За весь день я не видел ничего странного. Ни видений, ни движений, ни звуков, это было даже приятно. Быть в доме, читать старые книги почти с ясной головой, которая не напоминала мне постоянно о прошлых ошибках или о скрытых травмах, которые я ещё не пережил. Такого дня у меня давно не было. Он напомнил мне то время, когда я был совсем маленьким, до того как отец сошёл с ума и был просто нормальным папой. Он рассказывал мне истории о маме, и, оглядываясь назад, может, ему стоило бы и самому стать рассказчиком. Он прекрасно умел нарисовать образ женщины, которую я никогда не знал.

Но ничто хорошее не длится долго. Я закончил упаковывать коробки с уже прочитанными книгами, выключил свет на кухне и пошёл вверх по лестнице, чтобы насладиться ещё одной бессонной ночью и назойливыми звуками снаружи. На повороте лестницы я почувствовал, как под ногами скрипнули доски: так было всегда, и мы просто не обращали внимания. В этот раз после скрипа я почувствовал, как доска треснула под моим весом и подалась целиком, и я провалился в маленькую дыру, открывшуюся подо мной. Последнее, что я помню, — как обломанные концы досок полоснули меня по животу, потом несколько секунд темноты, потом я почувствовал только, как ребро левой стопы ударилось о землю, как левое колено резко подломилось, и наконец — как левая пятка встретилась с боком левого бедра.

Часть 5. Ай

Я очнулся от жуткого крика. Раздражающе громкого, мучительного крика. Кричал, разумеется, я сам, пока моя левая нога удобно лежала под углом в девяносто градусов. Никогда я не чувствовал такой боли — такой, от которой кажется, что лучше бы ты очнулся с просто отрубленной ногой. Доски порезали мне живот, так что я немного кровил на пол. Я пытался подвинуться или хоть как-то пошевелиться, но чувствовал только, как колено касается пола так, как колено касаться пола точно не должно. В общем и целом, я был в полной заднице.

Я огляделся в поисках выхода, но было слишком темно, чтобы что-то разобрать. Похоже было на подвал, но я много лет прожил в этом доме, и подвала в нём никогда не было. По крайней мере, о подвале отец никогда не упоминал. Единственный свет падал из дыры, которую я проделал, провалившись сквозь лестницу. Я потянулся за телефоном и с болью вытащил его из кармана. Включив фонарик, я разглядел комнату получше. Квадратная бетонная комната с пятнами плесени, совершенно пустая, с одной закрытой деревянной дверью. Позвонить не получалось, а батарея быстро садилась, так что я решил, что единственный выход — надеяться, что куда-то ведёт эта дверь. Я как мог не обращал внимания на боль и перевернулся на живот.

Пол был сырым, пока я ползком, как младенец, пробирался через комнату, и запах пепла никак не выветривался из носа. Казалось, прошёл час, прежде чем я добрался до двери. Внизу на ней виднелись царапины, будто кто-то уже прорывался из этой комнаты когтями. Как ни странно, открывать дверь с пола оказалось удобнее: ручки у неё не было, так что пришлось хорошенько подёргать, чтобы она проскребла по полу. Когда я открыл её настолько, чтобы протиснуться, я стал толкать себя вдоль пола, отталкиваясь от дверного косяка, и сумел проползти половину коридора, прежде чем понадобилась передышка.

Я снова включил фонарик и увидел, где кончается коридор. Ещё один дверной проём. Он был не так уж далеко, но фонарик совершенно не освещал комнату, в которую он вёл. Непроглядно чёрная комната. Я перевёл дух и снова пополз по коридору. Голова раскалывалась, я чувствовал, как тело сдаётся, а боль с каждой секундой становится всё невыносимее. Чем ближе я подбирался, тем холоднее становился пол, тем сильнее пахло пеплом, а комната, в которую я полз, казалось, только темнела.

Когда я миновал проём, веки отяжелели. Мне почти удалось различить какой-то звук. Тихое мурлыканье. Было приятно, боль будто даже стихала, пока я забирался всё глубже в тёмную комнату. Что это было за чувство? Как убаюкивающая колыбельная, которая становилась всё громче, чем сильнее отключалось моё тело. Дальше ползти я не мог, а я не хотел остаться там, внизу, всеми забытый. Умереть в грязном подвале безумца, когда единственная женщина, которую я любил, уже живёт своей жизнью и остаётся со мной только в воспоминаниях, когда мечту о жизни полегче погубила моя собственная глупость и доверие к этому дому, будто он мне её принесёт. Я заплакал. Не знаю, мне казалось, что я к тому времени уже не умею плакать, а вот я рыдал, уткнувшись в бетонный пол. Мама. Я хотел к маме. Кем бы она ни была, надеюсь, такой, какой её описывал отец. Представить любовь, которой у меня никогда не было, и думать, что от неё всё станет лучше. Блин, каким же дураком я себя чувствовал.

Я начал выть и звать на помощь — орал, как ребёнок, разбивший коленку. Казалось, комната темнеет с каждой секундой. Я попытался дотянуться до телефона, но было так темно, что я уже не видел даже собственных рук. Я не понимал, что со мной происходит, во что я вляпался. Я думал о Лайле, о том, как всё было просто, когда мне нужна была только она. После этого я отключился. Может, от боли, может, от недосыпа и отчаяния, может, от бледно-белых рук, которые я начал видеть, — они вырастали из глубины тёмной комнаты. Так или иначе, что-то меня вырубило.

Я почувствовал тёплый солнечный свет, его сияние слегка пробивалось сквозь веки. Запах пепла сменился запахом свежеубранного дома и свежих булочек с корицей. Я услышал, как гремит посуда, которую моют, и от этого открыл глаза. Каким-то образом я снова был в гостиной, лежал на диване, на котором никогда не удосуживался сидеть. Он всегда казался неудобным, но сейчас был мягче любой подушки. Как я оказался наверху? Кто на кухне?

— Эй? — позвал я. Голос был хриплым, в горле пересохло. Я и не заметил, как давно по-настоящему ни с кем не разговаривал.

Я смог приподняться и сесть на диване. Боль ещё слабо отдавалась, и воспоминание о вывернутой ноге было свежо, но колено снова было в порядке. С боками то же самое. Я оглядел себя и заметил, что одежда на мне свежая и чистая на вид, хотя, если как следует принюхаться, ещё можно было уловить запах плесени и пепла.

— Не вставай, милый. Я сейчас подойду.

Женский голос донёсся из кухни. Я послушался и тихо сидел на диване, и через несколько минут она вошла в комнату.

Знакомое лицо, в руках тарелка с булочками с корицей и стакан молока. Всё, что я смог выдавить, было растерянное:

— Булочки с корицей?

Она поставила их на журнальный столик передо мной. Она улыбнулась и села на диван, тихонько напевая. Я смотрел на её лицо. Кем бы ни была эта незнакомка, она была знакомой. Думаю, она увидела растерянность у меня на лице, потому что обняла меня за плечи. Она чмокнула меня в лоб.

— Теперь всё хорошо, милый.

Она всё напевала. Я вспомнил отцовские рассказы, где я слышал эту песню. Это была любимая песня отца, он пел её мне, когда я был маленьким. Я неуверенно обнял её, и, когда сердце перестало выпрыгивать из груди, выдавил одно слово:

— Мама?

Она улыбнулась мне так, будто целую вечность ждала этого слова.

— Не только я. Твой папа скоро будет дома.

Часть 6. Некролог Хелены ________

«Хелена ____ _______, родившаяся 8 июля 1974 года в семье Дэвида и Энн _________, к нашему прискорбию, скончалась 5 марта 2000 года. У Хелены остались муж, Тимоти _______, и Дочь, _____ ____ _______. Хелена была светом в жизни многих людей, она приносила радость не только своей семье, но и общине, которой неизменно помогала. Она жила по одному девизу: „Будь доброй, будь честной и поступай так, как считаешь правильным“. Эти слова будут выбиты на её надгробии, чтобы навеки почтить то, как она повлияла на всех нас. Хоть её и нет с нами, её семья гордится тем, что она успела осуществить последнюю мечту. Она всегда хотела стать матерью, и теперь её наследие будет жить в её дочери, которая, как мы с гордостью видим, вырастет такой же прекрасной женщиной, какой всегда стремилась быть её мать».

Марк Фрэури, 9 марта 2000 года.

Некролог моей матери. Я видел, как в уголке её глаза собралась слеза, пока она читала его мне.

— Мам? Ты в порядке? — спросил я, когда она положила листок на стол.

Интересно, каково ей было, сколько раз она его перечитывала. Наверное, это совершенно нереально — читать вслух собственный некролог. Она смахнула слезу рукой.

— Да, всё хорошо, милый. — Она положила ладонь на листок. — Марк всегда был немного странным, но… мне всегда нравилось, как он пишет. Я рада, что твой отец попросил его это написать.

Я накрыл её руку своей. Сколько бы у меня ни было вопросов, я не хотел задавать их все разом. Я остановился на самом, надеюсь, простом:

— Ты всё это время была здесь?

Она встала, сложив листок так, как он был сложен.

— А где же мне ещё быть? — ответила она с лёгким смешком.

Я пошёл за ней на кухню, где она стала мыть пустую тарелку, облепленную сладкой глазурью. Я встал рядом и смотрел в окно над раковиной. Оно было совершенно белым от инея, ничего не разглядеть.

— Я в смысле… Где мы? Почему ты всё это время была здесь? — спросил я.

Она не ответила. Она всё тёрла мыльной тряпкой уже чистую тарелку и даже не смотрела на меня.

— Мам.

Глаза у неё снова наполнились слезами, будто она что-то сдерживала. Она уронила тарелку в воду и наконец повернулась ко мне.

— Твой отец скоро вернётся. Он тебе всё объяснит, хорошо?

Она снова вытерла глаза. Листок так и лежал сложенным на столе.

Когда солнце начало садиться, в доме стало гораздо холоднее. Тепло, которое я почувствовал, когда только очнулся здесь, будто вымерзало тем сильнее, чем больше я задавал маме вопросов. Мне не хотелось ждать отца. Кем он окажется, когда появится? Тем человеком, которого я знал? Такого я ждать не хотел. Я обошёл дом, и он всё больше походил на то место, которое я знал. Я увидел целую лестницу и подошёл к ней. Я знал, что там, внизу. Я надавил ногой на доску, которая подо мной проломилась, она снова скрипнула, и, когда я постучал ногой, я услышал пустоту подвала.

Моя комната была точно такой же, как всегда. Мама обставила её ещё до моего рождения, а отец, пока я рос, позаботился только о том, чтобы купить мне новую кровать. Хотя кровать была удобнее, чем я привык. Наши полные имена из некролога я опускаю, не хочу, чтобы вы слишком со мной сближались, не обижайтесь. Объясню только одно: я не дочь, просто так решили, когда я родился.

Я больше часа не вставал с кровати и всё слышал, как мама возится внизу. Звуки того, как она убирает дом, наводит порядок в ожидании отца. Я всегда думал, каково это… славный дом, а в нём семья. Мама и папа, которые любят друг друга, и ребёнок, который сидит у себя в комнате и смотрит на землю за домом. Хотя выглянуть наружу я так и не мог: окна повсюду были белыми от инея. Когда я услышал, как мама закрыла дверь в родительскую спальню, я решил выяснить, что снаружи.

Я завернулся в старое одеяло, прокрался вниз по лестнице, на этот раз перешагнув скрипучую доску, и тихонько пробрался к входной двери. Она была не такой, как я помнил, гораздо больше. Она плавно открылась, и в проём дохнуло уличным холодом, так что у меня озяб нос. Когда морозный ветер перестал застилать глаза, я разглядел свой двор, засыпанный снегом. Было ужасно холодно. Я вышел и почувствовал, как снег хрустит под ногами. Туман был такой густой, что я не видел густого леса, который всегда стоял перед домом. Может, его там просто не было, может, это был даже не тот город. Может, стоит сойти с занесённого снегом крыльца, и я упаду в никуда, кто знает.

Не назову себя храбрецом за этот прыжок, но я всё-таки сошёл с крыльца. Снег оказался глубже, чем я думал: нога провалилась, и, когда я выпрямился, он доходил мне до колен. Сам снег не был холодным, он был просто мягким. Я побрёл по нему, кутаясь в одеяло. Холодным был ветер: он хлестал по щекам и выл. Пока я шёл там, где должна была быть подъездная дорожка, сквозь туман я наконец разглядел деревья, а вместе с ними и кое-что ещё. Помните мои видения? Видения отцовских рисунков. Это было похоже на них, но то, что начало проступать в конце подъездной дорожки, было мне незнакомо. Либо совершенно новое видение, либо то, на что я смотрел, было по-настоящему реальным. Высокая тёмная фигура медленно приближалась ко мне. Я разглядел длинное пальто и понял, насколько оно больше меня. Когда я говорю «высокое», я имею в виду высокое. Оно было сгорбленным и всё равно легко достигало двух с лишним метров. Руки свисали ниже колен и почти касались снега.

Чем ближе он подходил, тем сильнее выл ветер. Входная дверь стукнулась о стену, когда ветер ворвался в дом. Я слышал его шаги сквозь землю: они гремели у меня под ногами. Я пятился, не сводя с него глаз, возвращаясь по своим следам к крыльцу. Он подходил всё ближе и ближе, пока я поднимался по ступенькам крыльца и пятился в дом. Ветер снова ударил в меня, и, когда я начал закрывать дверь, я увидел, как он выпрямился во весь рост, и застыл на месте. Он широко раскинул руки и сам завыл: зов вырвался у него из нутра и разнёсся по всему дому. Это застало меня врасплох. Я почувствовал его сердцем, как раскат грома. Я наконец захлопнул дверь и запер её на все замки. Я всё ещё слышал его, теперь гораздо ближе: на дверь дохнуло лёгким дыханием. Мама сбежала по лестнице с радостной улыбкой и слезами на глазах.

— Что это? — спросил я, удерживая дверь.

Она оттащила меня от неё и крепко обняла.

— Он пришёл, милый. Твой папа наконец дома.