Я нашёл верёвку, которая ведёт в никуда

Бессмысленно. Всё бессмысленно. Жизнь, смерть, никакой разницы: там ничего нет, и никто не придёт тебя спасать.

Я… кажется, я забегаю вперёд. Меня зовут Уэйн, и у меня во дворе висит верёвка, которая ведёт в никуда.

Сегодня суббота, шестое марта. Утром я похоронил мать: рак печени всё-таки её доконал. Она была бойцом, всегда им была. Это… было нелегко. Понимаю, сейчас это звучит как что-то неважное, но поверьте, это важно. Просто слушайте дальше.

Служба прошла красиво. Так говорили все тёти и дяди, которых я не видел с отцовских похорон, а мамины подруги, изо всех сил стараясь меня утешить, встречали меня одной и той же заученной мантрой. «Теперь она в лучшем месте, — твердили они. — Сидит сейчас на небесах и смеётся над нами: нашли на что время тратить, слёзы по ней лить».

Теперь я как никогда боюсь того места, где она оказалась.

Вечером по дороге домой только одно удерживало меня от того, чтобы съехать с дороги: блаженная мысль о том, как мама просыпается на небесах и отец встречает её тёплыми объятиями. Он крепко прижимал её к себе и обещал, что больше никогда не уйдёт. Не скажу, что эта мысль утешает меня теперь.

Войдя в свой уютный домик, я сразу полез в холодильник в поисках алкогольного лекарства от боли. В конце концов я остановился на ящике пива и решил пропить всю ночь на крыльце. Дом у меня, прямо скажем, не роскошный: одна спальня, одна ванная и кухня размером с минивэн. Зато недостаток места он возмещает видом. Заднее крыльцо выходит на полянку на опушке небольшого леса, которым кончается наш район. Я больше всего люблю курить там сигары под звёздами, пить кофе, когда над горизонтом встаёт солнце, а той ночью собирался напиться при верном свете луны.

Но когда я отодвинул стеклянную дверь, меня встретили не привычный танец светлячков и не уютный стрекот насекомых. Меня встретила верёвка, свисавшая с дерева. Я оглядел двор, убедился, что поблизости не ошивается никаких незваных гостей, покинул безопасную веранду и подошёл к этой аномалии. Верёвка была толстая, сантиметра полтора в диаметре, тёмно-коричневая. Я проследил за ней взглядом вверх и вздрогнул, поняв, что ошибся: ни к какому дереву она привязана не была и, похоже, просто уходила в никуда.

— Что за хрень? — помню, пробормотал я и только тогда поставил ящик с пивом на землю.

Вытянув обе руки, я крепко ухватился за верёвку и слегка потянул. Я убеждал себя, что она поддастся и упадёт, как какая-то ошибка, которую нужно исправить, и превратится в байку из тех, что рассказывают у костра. Но ничего подобного не случилось: она так и держалась на своём якоре в нигде и не сдвинулась ни на волос.

Я отступил и снова проводил верёвку взглядом в небо. До сих пор не могу объяснить почему, но один её вид меня бесил. Её не должно было там быть, ей там не место, она была как ходячий средний палец, показанный законам вселенной, хотя ходить она, положим, никуда не ходила.

Закатав рукава, я подошёл к верёвке с новой уверенностью, если не сказать самонадеянностью: уж я-то избавлю мир от этой ошибки. Я ухватился за неё и потянул изо всех сил, какие у меня были, но она не сдвинулась. В приступе ярости я заорал на верёвку, намотал её на руки и крикнул:

— Ах ты дрянь, да ДВИГАЙСЯ же ты!

Ноги зарывались в землю, и я почувствовал, что верёвка подаётся, пусть совсем чуть-чуть. Этого хватило, чтобы тянуть дальше.

— Вот так! Пошла ты!.. — прорычал я сквозь стиснутые зубы, и тут верёвка выскользнула у меня из рук.

Я грохнулся на спину и взвыл: ладони обожгло болью. Но посмотреть, что с ними, я не успел. Верёвка отлетела в прежнее положение, и с неба грянул оглушительный звон. Я в муках зажал уши, на несколько мгновений оглох, а потом пустоту заполнил тонкий писк.

Я в панике озирался, уверенный, что взорвалась бомба или машина, но нигде, насколько хватало глаз, ничего не изменилось. И только когда слух вернулся полностью, я узнал звук, который услышал. Верёвка раскачивалась взад-вперёд, а сверху эхом разносился колокольный звон.

— Да что тут, чёрт возьми, творится?! — закричал я.

Колокол наверху понемногу стихал, верёвка снова замерла. Я наконец вспомнил о ладонях, которые теперь горели огнём, быстро осмотрел их и увидел, что там, где я держался за верёвку, верхний слой кожи содран начисто. Стоило мне заметить раны, как они, кажется, заболели в десять раз сильнее, и я двинулся к веранде, чтобы перевязать руки в доме.

Но едва я повернулся к верёвке спиной, сотни тысяч голосов разом закричали где-то в закоулках моего собственного разума. Я схватился за голову и упал на колени, стиснув зубы и зажмурившись. Каждый голос звучал отдельно, и всё же я чувствовал, что все они передают одно послание.

Они говорили на языке, которого я не знал, но душа моя каким-то образом понимала смысл. Разум хватался за соломинку, пытаясь это объяснить, а я уже знал, чего хотят голоса.

— Кто ты? — кричали они, и иначе как болью я бы это не назвал.

— Хватит, пожалуйста, хватит! — закричал я.

— Уэйн?

— Больно! Перестаньте, пожалуйста, больно!

Голоса притихли, крик оборвался. Я открыл глаза и увидел, что совершенно один. Я вскочил и завертелся на месте как сумасшедший, пытаясь понять, откуда мог доноситься хотя бы один из тысяч голосов, но никого не было. Ничего не было.

— Ты позвонил в колокол, — снова раздались голоса, на этот раз шёпотом, едва слышно.

Я всё всматривался в лес. Голоса звучали со всех сторон, а я не видел ни души.

— Ты потребовал моего присутствия, ты воззвал к моему голосу, ты принёс жертву. Так чего же ты хочешь? — Голоса как будто теряли терпение и становились громче.

— Кто вы? — крикнул я, медленно пятясь от верёвки и не спуская глаз со всего, что меня окружало.

— Мы всё, мы ничто, мы целое, мы меньше малого, мы смерть, мы жизнь, мы ангел, мы дьявол, мы те, кого ты звал.

— Чего вы хотите?! — заорал я. Тревога росла: шёпот, казалось, шёл за мной по пятам, пока я отступал к ступенькам веранды.

— Ты призвал нас, ты принёс жертву. Мы хотим, чтобы ты задал свой вопрос.

— Я не понимаю! — выкрикнул я. Страх захлёстывал меня.

— Хочешь, мы поможем тебе понять?

Я ничего не сказал, только кивнул. Больше всего на свете мне хотелось, чтобы оно оставило меня в покое. Колокол наверху издал один гулкий стон, и я вскрикнул.

— Ты призвал нас, ты страдал ради нас, и потому мы пришли со знанием в обмен на твоё страдание. Мы знаем всё, мы и есть всё, и за небольшую плату откроем любые истины, о каких ты попросишь, — радостно ответил голос.

— С чего мне вам верить? — спросил я. Во мне проснулось любопытство.

Один-единственный вопрос не давал мне покоя, крутился в мыслях, и если эта… штука могла на него ответить, то будь я проклят, если его не задам.

— Это и есть истина, которую ты желаешь знать? — прошептали голоса как будто ближе, чем раньше.

— Да, — твёрдо сказал я, медленно спускаясь с веранды и снова подходя к верёвке.

— Готов ли ты страдать ради этой истины?

Я замер. Кровь застыла в жилах, сердце пустилось вскачь. Я повторил вопрос про себя и уверенно крикнул:

— Да!

— Протяни руку, — отозвались голоса, как мне показалось, с радостью.

Я тут же вытянул руку, ожидая получить какое-нибудь подтверждение их слов, но вместо этого получил жгучую боль. Я закричал, повалился навзничь и стал кататься по траве, прижимая руку к себе.

— Какого хрена?! — кричал я, и по лицу текли слёзы.

Кисть ссохлась, кожа на костяшках лопнула, обнажив кость, а вокруг вен всё почернело. Крови не было, но так больно мне не было никогда в жизни.

— Что вы, чёрт возьми, со мной сделали, зачем… — начал я, и тут боль исчезла так же быстро, как пришла, а наверху снова ударил колокол.

— Тебя зовут Уэйн, тебе сорок три года, ты один. Твой отец умер от инфаркта, твоя мать умерла от рака, ты… — заговорили голоса, когда колокол стих.

— Хватит, я вам верю.

Я встал. Рана, сожравшая мою руку, никуда не делась, хотя больше не болела. Зато она доказывала, что этому существу можно верить.

— Где мои родители?

Мгновение стояла тишина.

— Вы говорите, что знаете всё. Где мои родители? Они в раю? Они счастливы?

Прошло ещё несколько мгновений тишины, и голоса ожили снова:

— Готов ли ты страдать ради этой истины? Такая тайна стоит дороже. Эту цену можно заплатить лишь однажды.

— Да, я готов страдать! — крикнул я. Злость росла с каждой секундой, пока приходилось ждать ответа, сердце стучало всё громче, ожидание было почти невыносимым.

Наверху снова ударил колокол.

— Помоги мне! — в муках закричал из пустоты знакомый голос.

Тот же язык, на котором я не говорил, но который почему-то понимал. Только на этот раз голос кричал один, потому что на этот раз это был голос моей матери.

— Мама?! — закричал я и бросился к верёвке, надеясь увидеть её лицо где-нибудь в лесу.

— Помоги мне, пожалуйста. Я больше не хочу здесь быть, пожалуйста, помоги, ПОЖАЛУЙСТА! — Голос её срывался и всхлипывал. В этой мольбе было столько отчаяния, что у меня от одной мысли о ней наворачиваются слёзы.

— Мамочка, где ты?!

— Помоги! — крикнул новый голос, на этот раз мужской.

— Папа? Папа, где ты? Пожалуйста, выйди, пожалуйста, не уходи!

Я плакал навзрыд и чувствовал себя таким беспомощным, невозможно пустым, совершенно бесполезным.

— Теперь они часть нас, — снова заговорили тысячи голосов, топя всякую надежду помочь родителям. — Они не счастливы. Они страдают.

— Верните их, пожалуйста! Перестаньте их мучить, отпустите их, возьмите МЕНЯ! ПОЖАЛУЙСТА! — рыдал я, падая на колени.

— Тебе была дарована твоя истина. Теперь даруй нам своё страдание.

— НЕТ! ВЕРНИТЕ ИХ!

Я вскочил, схватил забытый ящик пива и швырнул его в лес.

— Даруй нам… — Голоса стали почти неслышными и растворились в тишине.

Пиво прилетело обратно с почти непостижимой скоростью. Банки взорвались рядом со мной, оставив в земле небольшую воронку и окатив меня бурой жидкостью.

— СВОЁ СТРАДАНИЕ! — завопили голоса с лютой ненавистью, громче, чем когда-либо.

Голова раскалывалась от боли. Я развернулся, одним прыжком перемахнул веранду, рванул к двери и наглухо её захлопнул. Потом пробежал по дому, запирая все двери и опуская все жалюзи.

Даже сейчас, когда я прячусь на кухне и лихорадочно всё это набираю, я то и дело невольно поглядываю в щель между занавесками. Клянусь, я постоянно вижу что-то тонкое, что-то бледное, оно перебегает между деревьями, будто дразнит меня. Времени у меня осталось немного. Оно хочет и мой голос тоже, хочет, чтобы я заплатил за свою истину.

Верёвка изменилась. Она больше не касается земли, а висит почти в двух метрах над ней и заканчивается петлёй. Я знаю, чего оно от меня хочет, и оно не отстанет, пока не получит своё. Мне страшно, мне охренеть как страшно, я не хочу умирать, не хочу становиться частью этой… этой твари!

Я и сейчас слышу мамин голос. Она зовёт на помощь, умоляет меня её спасти.

Пора, колокол звонит. Тон его не изменился, а вот мои молитвы изменились. И напоследок я спрашиваю себя: стоила ли эта истина того, чтобы за неё умирать? Или некоторым вещам лучше оставаться мёртвыми?