Примерно неделю назад я сидела с мамой на диване и смотрела телевизор, когда входная дверь со скрипом открылась. В дом как ни в чём не бывало вошла маленькая девочка. Она аккуратно поставила на полку ярко-розовые туфли и небрежно бросила сумку в прихожей, с лёгкостью человека, который проделывал это тысячу раз.
Я растерянно огляделась, но мама никак не отреагировала и не отрывала глаз от экрана. Девочка зашла в комнату, улыбнулась и сказала, что пойдёт к себе. Мама наконец подняла голову, но от её слов я только сильнее запуталась: «Хорошо, солнышко, я принесу тебе поесть перед тренировкой по футболу». Разинув рот, я смотрела, как покачивающийся хвостик исчезает на лестнице.
Я повернулась к маме и спросила, кто это, чёрт возьми, такая. На её лице проступило искреннее недоумение, и я повторила вопрос, уже громче. Она велела мне говорить потише и прекратить дурачиться. «Это не смешно, — строго сказала она. — Никогда не говори так о своей сестре». Я всматривалась в её лицо, но не могла понять, что она думает. Злится, грустит, волнуется, растеряна? Знает что-то, чего не знаю я? Выяснять я не хотела, поэтому замолчала и снова повернулась к светящемуся экрану.
До конца дня я об этом не заговаривала, но мой взгляд зацепился за фотографию на холодильнике. Место, которого я не знаю, на заднем плане незнакомые пальмы, и всё же на меня смотрело моё собственное подростковое лицо: глаза в камеру, улыбка до ушей. Мама обнимает меня за плечи и смотрит вниз, на что-то. Или на кого-то.
Я посмотрела на край снимка. В самом низу маленькая девочка, не старше пяти, с кудрявыми светлыми волосами, тянет крошечную ручку к моей матери.
Мы не были за границей с тех пор, как мне исполнилось девять.
Когда они наконец уехали, я обыскала дом в поисках хоть каких-то следов этой якобы сестры и нашла десятки фотографий, детские рисунки и несколько документов с её именем. Её полное имя Анна Смит, ей восемь лет, она моя сестра и была ею половину моей жизни.
По кухонному столу были разбросаны письма. Имена, выведенные неуклюжим детским почерком, в сердечках и блестящих наклейках. Похоже, её любят. Всё говорило о том, что это обычная милая девочка с совершенно заурядной жизнью.
И, к моему ужасу, рядом с моей кроватью стояла розовая.
Днём мы обедали втроём: «Анна», мама и я. Они болтали о пустяках, а я молча ковырялась в тарелке. Потом мама спросила, всё ли в порядке, но я пробормотала, что просто устала после школы, и пошла пройтись. Моего отсутствия она, кажется, не заметила.
Я села на скамейку неподалёку и курила одну за другой, пока только что купленная пачка почти не опустела. Руки тряслись, я роняла зажжённые сигареты, смотрела, как они гаснут в мокрой траве, и закуривала новую. Я кашляла от дыма, горло горело, но я была только рада отвлечься. Я вытерла руки о траву, сунула в пересохший рот жвачку с химической клубникой и пошла домой.
К тому времени, как я дошла до дома, я почти убедила себя, что никакой девочки нет или что это была какая-то дурная шутка. Мне всё ещё не верилось: люди не появляются вот так, это невозможно. Может, я сошла с ума?
Но когда я вошла, у двери меня встретила ухмыляющаяся Анна. «Привет, сестрёнка!» — сказала она, и я застыла, а она крепко обняла меня за талию. «Я тебя ждала», — прошептала она и улыбнулась мне снизу вверх.
Хуже всего было спать с ней в одной комнате. Пугали меня не странные звуки, а как раз наоборот. Мне было не по себе от тишины: ни дыхания, ни скрипа кровати, когда человек ворочается. Я лежала без сна и пыталась уловить хоть какой-то шум с её половины комнаты, но слышала только собственное дыхание. В конце концов я вставила наушники и понемногу уснула.
По утрам было странно. Она сидела над хлопьями и читала, а мама суетилась в поисках ключей, которые каждый раз оказывались у неё в кармане или иногда в кухонном шкафчике. В школу мы шли вместе, и когда кто-нибудь спрашивал, как она, я цепенела. Часто люди, кажется, удивлялись такой реакции, так что со временем я научилась отвечать просто: «Нормально». Они как будто выдыхали с облегчением, и от этого я запутывалась ещё сильнее. Они тоже знают, что она такое? Что она чужая, призрак из прошлого или вообще существо другого, неестественного вида? Понять я не могла, а спросить не решалась.
Иногда я с ней сидела, потому что у мамы на работе горел срок и она задерживалась допоздна. Я видела, как она вымоталась, и изо всех сил давила в себе тревогу и помогала по дому, когда могла. Анна, казалось, не замечала, что мне рядом с ней неохота находиться. Она болтала о подружках, о школе и о фильме, который на прошлой неделе смотрела с мамой в кино. Я отвечала неопределёнными кивками и бормотала «а-а» или «угу». Я расспрашивала её о жизни, но только поверхностно, стараясь не выдать, как мне от неё не по себе.
Однажды вечером, через несколько дней после своего появления, она подошла ко мне, пряча что-то за спиной. Я спросила, что там у неё, и она радостно показала рисунок, на котором были мы с ней, и объявила, что это мне. Две кляксы телесного цвета, моя в очках, её с розовым бантом, стоят в высокой яркой траве. За нами, как я догадалась, были высокие снежные горы, а над самой вершиной вставало солнце. Над нашими кривоватыми улыбающимися лицами она нарисовала розовые сердечки.
Наверное, вид у меня был растерянный, потому что она быстро сунула рисунок мне в руки и спросила, нравится ли. Я поспешно улыбнулась и сказала, что очень нравится. Она прижалась ко мне на диване, и я, сама себе удивляясь, обняла её за тёплые плечи. Так мы обе и уснули.
Она здесь уже неделю.
Мы вместе ходим в школу, ужинаем перед телевизором и спим меньше чем в двух метрах друг от друга. Ощущение странное, но, как ни удивительно, она начинает появляться в моих воспоминаниях, и лицо её там проступает всё чётче и чётче.
Правда, через несколько дней я заметила ещё кое-что, и это подтвердило мои подозрения. Иногда поздно ночью, когда она думала, что я сплю, я видела, как она часами смотрит на меня или в невидимую точку на стене. Я ждала, что её грудь поднимется и опустится, но в темноте было не разглядеть. Тишина душила.
На следующий день после того, как я обнаружила её странные ночные занятия, мама зашла к нам в комнату и сказала Анне, что пора собираться в больницу. Когда Анна ушла в ванную, я подошла к маме и спросила, зачем ей туда. Мама взглянула на меня и вздохнула. «Ты правда не помнишь?» — сказала она, и на лице у неё мелькнула тревога. Я хотела спросить ещё, но Анна позвала её из ванной, и мама быстро повернулась и вышла.
Я ничего не понимала. Конечно, я замечала, какая Анна крошечная, куда меньше обычного восьмилетнего ребёнка, и что глаза у неё, даже когда она улыбается, усталые, может быть, даже грустные. Но больной она мне не казалась. Хрупковатой, пожалуй, но ничего из ряда вон. И я снова отогнала эти мысли.
Мы едем на выходные в горы. Анна, похоже, в восторге: бегает по комнате, ищет любимого плюшевого мишку и доверху набивает чемодан ненужными вещами. В машине мы слушаем радио, и Анна то и дело перебивает музыку, без конца рассказывая, сколько всего интересного хочет сделать.
Палатку мы ставим на опушке леса, достаточно близко к другим людям, чтобы было спокойно, но и достаточно далеко, чтобы у нас был свой тихий угол. Анна хочет пойти по горной тропе. Мама говорит, что слишком устала, и Анна закатывает истерику. Наконец мама нехотя вздыхает: «Ладно, иди, но сестра пойдёт с тобой». Я тоже устала, но Анна радостно вопит и хватает меня за руку: «Пошли!» И я слушаюсь.
Мы поднимаемся в горы по крутой тропе. Она бежит впереди, а я слежу за дорогой и ни на миг не выпускаю её из виду. На смотровой площадке мы садимся, едим взятые с собой бутерброды и немного разговариваем. Она взахлёб рассказывает о подружках, но, дойдя до лучшей подруги, опускает голову, и глаза у неё наполняются слезами. Секунду я молчу, а потом меня накрывает странное желание её защитить, и я её обнимаю. «Всё хорошо», — говорю я, стараясь, чтобы прозвучало как можно более по-матерински, утешительно. Почему-то это выходит до странности… естественно?
Потом я смотрю, как она носится вокруг, останавливается поглядеть на блестящих жуков и наклоняется за цветами, чтобы собрать букет мне и маме. С самого её появления я не видела её такой счастливой и живой: на лице почти блаженная улыбка, глаза сияют.
Пока она стоит ко мне спиной, я украдкой затягиваюсь вейпом и на секунду опускаю глаза в телефон. Зачитываюсь новостью о том, что где-то неподалёку пропала девочка, но вокруг вдруг становится жутко тихо, и я отрываюсь от экрана.
Анна стоит на краю обрыва и машет мне. «Смотри!» — визжит она, поднимает правую ногу, как фламинго, несколько секунд покачивается на осеннем ветру, потом её ведёт вперёд, и она снова твёрдо ставит ногу на землю. Под ней метров пятнадцать пустоты и верная смерть. Я кричу, чтобы она отошла, и бегу оттащить её от края. Она не реагирует. Я пытаюсь тянуть её назад, но её ступни будто прибиты к земле. Вдруг она меня обнимает. Я застигнута врасплох, а её руки сжимают меня всё крепче. На миг всё замирает, я слышу только громкий стук собственного сердца, а потом ничего.
Я прихожу в себя у подножия обрыва. Рядом лежит моё тело, безжизненное. Вдруг оно дёргается, оживает и неуклюже встаёт. Я не могу пошевелить ни рукой, ни ногой, я оцепенела от ужаса, и по телу прокатывается волна боли. Я смотрю, как оно приближается. Оно спотыкается о ветку, но ноги продолжают волочиться сквозь толстый слой листьев. Оно останавливается, подбирает что-то с земли и проходит последние метры туда, где лежу я, задыхаясь и хрипя от боли и страха. Я пытаюсь двинуться, но тело отказывается слушаться, не шевельнуть даже пальцем, а оно уже нависает надо мной.
В ту секунду, когда я узнаю предмет, по венам разливается настоящий ужас.
Мне остаётся только смотреть, как мои руки поднимают камень, а моё собственное лицо улыбается мне сверху.
Автор: b3rryluvr
Источник: I don’t recognize my sister.