Я всегда был из ищущих. Меня тянуло к историям, от которых одни слушают как заворожённые, а другие недоверчиво качают головой. Больше десяти лет я мотался по стране по наводкам и сделал карьеру на том, что находил жуткое и снимал с него слой за слоем. Но азарт, с которым я когда-то распутывал загадки, с годами притупился. Истории, которые раньше били током, стали казаться пустыми. Очередной заголовок про дом с привидениями, очередное разоблачение якобы виденных пришельцев. Всё сливалось в одно и теряло волшебство.
Мой кабинет был завален старыми папками и желтеющими газетами, и в нём стоял затхлый запах подгоревшего кофе. Каждое утро я садился за стол и смотрел на почту, набитую предложениями и рекламными трюками, которые выдавали себя за наводки. Ничего, что могло бы разжечь тот огонь, какой я помнил по началу карьеры. Иногда я ловил своё отражение в мониторе: усталые глаза и такая измождённость на лице, какую не снять никаким кофеином. Я чувствовал себя тенью того репортёра, которым был раньше, и гонялся уже не за историями, а за их отголосками.
Письмо пришло во вторник днём, в одну из таких особенно маетных минут. Темы у него не было, отправитель значился просто как «Аноним». В обычный день я бы счёл его спамом, но что-то заставило меня кликнуть. Сообщение было коротким, почти загадочным: «Черноглазые дети. Они настоящие. Люди должны знать правду». К нему прилагалось несколько адресов в разных штатах и ссылка на форум, где люди делились своими встречами. Эти рассказы читались как горячечный бред.
Я откинулся на спинку кресла и медленно улыбнулся. Про черноглазых детей я знал только понаслышке: шепоток среди городских легенд, которыми живёт провинциальная Америка. Дети с глазами чёрными, как смола, появляются по ночам на пороге и холодными, механическими голосами просят их впустить. Таких историй сотни, и во всех одни и те же жуткие детали: необъяснимый ужас, голоса без всякого выражения, чувство их присутствия, которое не проходит ещё долго после того, как дети исчезли. От такой истории легко отмахнуться, и всё же что-то в ней забиралось под кожу.
Мысль о том, чтобы снова отправиться в дорогу, в погоню за неизвестным, разбудила во мне что-то, что спало слишком долго. Я вспомнил длинные перегоны по шоссе, неизвестность за каждым поворотом, тихие ночи в чужих городках, где в каждой тени будто прячется тайна. Именно в такие минуты я чувствовал себя по-настоящему живым. В этих рассказах было что-то подлинное: страх в каждом из них был сырым, тревожным и очень человеческим. Может, именно эта история вернёт мне потерянную страсть. История не про клики и рейтинги, а про встречу с тем, что таится на краю человеческого понимания.
На следующее утро я сложил в сумку самое необходимое: потрёпанный блокнот, цифровой диктофон и фотоаппарат. Ещё взял запасную одежду, кое-какую еду и аптечку, зная, что поездка будет долгой, через несколько штатов. Я постоял перед пробковой доской над столом, увешанной напоминаниями о прошлых расследованиях: старые фотографии, загадочные записки, карта, утыканная булавками. Глубоко вдохнул и снял всё, расчистив доску для нового. Для настоящего. Для того, что, может быть, наконец вернёт мне утраченное чувство цели.
Дорога лежала передо мной, как обещание. Я старался сохранять скепсис: на горьком опыте я усвоил, что, бросаясь в веру с головой, можно упереться в позорный тупик. Но как я ни держал оборону, любопытство тянуло своё. Я не мог не думать: а вдруг за всем этим что-то есть? Вдруг за городской легендой прячется крупица правды? И вдруг эта правда окажется чем-то по-настоящему страшным, чем-то, что изменит взгляд людей на мир?
Первой точкой был городок в Огайо, где человек по имени Ричард утверждал, что однажды летней ночью встретил черноглазых детей у себя на крыльце.
Я приехал в городок, когда послеполуденное солнце только начинало садиться. Это было одно из тех мест, которые словно застыли во времени: ряды скромных домов, одна закусочная и заправка, которая выглядела так, будто не менялась с пятидесятых. Дом Ричарда стоял на окраине. Маленькое неприметное строение с облезшей краской и крыльцом, которое заскрипело под моим весом. Я постучал, и через мгновение дверь открыл мужчина лет под шестьдесят. Смотрел он настороженно, но с любопытством.
— Ричард? Я Алекс Картер, — сказал я, протягивая руку. — Спасибо, что согласились встретиться.
Он крепко пожал мне руку и жестом пригласил войти.
— Заходите. Нечасто ко мне приходят гости, которые хотят послушать про… ну, про ту ночь.
Гостиная была маленькая, заставленная книгами и старыми фотографиями. Ричард указал мне на продавленное кресло, а сам устроился на диване напротив. Какое-то время мы болтали о пустяках: о городке, о погоде. Обычный вежливый разговор, которым незнакомые люди наводят мост от отчуждённости к доверию. Я видел, как напряжены его плечи, как пальцы легонько постукивают по колену, будто он всё ещё решает, рассказывать или нет.
Через несколько минут я подался вперёд, раскрыв блокнот на коленях.
— Ричард, я понимаю, что говорить об этом нелегко. Но мне очень хотелось бы услышать, что произошло той ночью. Всё, что вы сможете вспомнить.
Он вздохнул и перевёл взгляд на окно, за которым начинало смеркаться.
— Это было года два назад, — начал он негромко. — Середина лета. Я сидел на крыльце, просто наслаждался тишиной. Было поздно, наверное, около полуночи. Помню, ночь была из таких, когда воздух густой, понимаете? Будто гроза собирается, а небо ясное.
Он замолчал и прищурился, будто видел всё это перед собой.
— Тогда я их и увидел. Двое детей стояли на краю двора. Мальчик и девочка. Лет десяти, от силы двенадцати. Сначала я подумал, что они заблудились. Они просто… стояли, не двигались и смотрели на меня.
— И что вы сделали? — спросил я, занеся ручку над страницей.
— Окликнул их, — сказал Ричард. — Спросил, всё ли в порядке, не нужна ли помощь. Они не ответили. Просто пошли ко мне, очень медленно. И тогда я заметил их глаза. — Он сглотнул и опустил взгляд на руки. — Они были чёрные. Сплошь чёрные. Ни белков, ни радужки. Только… темнота.
Голос Ричарда дрогнул.
— Не знаю, как это объяснить, но, как только я увидел их глаза, меня накрыл такой… такой ужас. Все инстинкты вопили, что надо убираться. Они остановились у нижней ступеньки, и мальчик… он сказал: «Мистер, можно нам войти? Нам нужно позвонить с вашего телефона». Но с голосом у него было что-то не так. Он был ровный, будто мальчик просто повторял слова, которые где-то слышал.
Я кивнул.
— И что вы сделали потом?
— Встал и ушёл в дом. Запер дверь. Я им даже ничего не сказал, просто знал, что надо уходить. Я смотрел из окна. Они постояли ещё несколько минут, а потом… просто развернулись и ушли обратно в темноту. Исчезли, как будто их и не было.
Повисла тишина. Страх всё ещё читался на лице Ричарда. Его глаза обшаривали комнату, словно он ждал, что дети появятся снова.
— Вы их с тех пор видели? — спросил я.
Он покачал головой.
— Нет. Но я всё время о них думаю. Каждый вечер проверяю, что все двери заперты и все окна закрыты. Не знаю, что они такое, но это были не просто дети. Что-то в них было… неправильное. Такое, чего не должно существовать.
Я медленно выдохнул. Его слова легли на меня тяжестью. Это было больше, чем просто байка: я заглянул во что-то неведомое, не поддающееся объяснению. И, глядя на Ричарда, я понял: что бы ни ждало меня дальше в этой поездке, оно окажется гораздо темнее и запутаннее, чем я себе представлял.
Я поблагодарил Ричарда и пошёл к машине, а его рассказ всё звучал у меня в голове. Солнце к тому времени село, небо стало густо-синим, и на городок опустился холод. Я медленно ехал по тихим улицам, пока не добрался до маленькой гостиницы, где забронировал номер на ночь. Заведение было скромное, придорожное, с мигающей неоновой вывеской и конторой, пропахшей старым ковролином.
Портье едва поднял на меня глаза и выдал ключ на тяжёлом латунном брелоке. Мой номер был на втором этаже, с видом на пустую парковку. Я бросил сумку на кровать и сел. Пружины скрипнули. На меня навалился весь этот день: страх Ричарда и яркая картина тех чёрных глаз.
Я глубоко вдохнул, пытаясь стряхнуть прилипшую тревогу. Я понимал, что надо отдохнуть, но до сна было далеко. Вместо этого я достал блокнот и стал писать. Я записывал каждую деталь, которой поделился Ричард, каждое чувство, мелькнувшее у него на лице. Слова шли легко, как будто, перенося всё на бумагу, я мог как-то осмыслить необъяснимое.
В конце концов усталость стала брать своё, и я отложил блокнот. Лёг на спину и уставился в потолок. Сквозь шторы сочился тусклый свет фонаря с парковки. Я закрыл глаза и велел себе спать, зная, что завтрашний день принесёт новые вопросы, новые истории и, может быть, если повезёт, проблеск правды, скрытой в тенях.
На следующий день я остался в Огайо и поехал на встречу с Доном, рабочим ночной смены на фабрике в маленьком городке. Дон нехотя согласился встретиться там же, где до сих пор работал. Фабрика была полузаброшенная, и в ночную смену там находилась лишь горстка людей. Когда я приехал поздно вечером, её корпус высился тёмной холодной громадой.
Дон уже ждал меня в комнате отдыха, тесной, полутёмной, с мигающей лампой дневного света под потолком. Он был как на иголках, глаза бегали, словно в любую секунду из темноты могло что-то выйти. Я представился, мы обменялись парой неловких любезностей, и я достал диктофон и блокнот.
— Спасибо, что согласились встретиться, Дон, — сказал я, стараясь его успокоить.
Он кивнул. Руки у него беспокойно ёрзали по столу. Откуда-то из цехов шёл низкий гул станков, который почти тонул в треске старого радио в углу.
— Значит, вы хотели услышать про… про то, что случилось в две тысячи десятом, — начал Дон еле слышно. — Не люблю об этом говорить, но… видно, пора.
Я кивнул, чтобы он продолжал. Дон глубоко вдохнул и покосился на дверь, будто проверяя, закрыта ли она.
— Было поздно, часа два ночи. Я работал в ночную и вышел покурить. Ночью на фабрике тихо, понимаете? Один ветер. Но в ту ночь… я их увидел. Двое подростков стояли через дорогу, еле видные под мигающим фонарём.
Он умолк и тяжело сглотнул.
— Просто стояли и пялились на меня. Сначала я подумал, может, заблудились или дурачатся. Но что-то в них… — Он осёкся и покачал головой. — Что-то было не так. Они перешли дорогу, медленно, и чем ближе подходили, тем хуже мне становилось. Это был такой… ужас. Я не мог пошевелиться. Даже глаз отвести не мог.
Моя ручка зависла над страницей. Напряжение в комнате можно было потрогать.
— Они вам что-нибудь сказали? — спросил я.
Дон кивнул. Глаза у него были широко раскрыты и смотрели в никуда.
— Да. Парень… попросил подвезти. Сказал, им надо домой. Но голос у него… был неправильный. Ровный, без всякого чувства. Будто по бумажке читал. А девчонка просто смотрела на меня. Её глаза… — Он содрогнулся. — Они были чёрные. Целиком чёрные.
Волоски у меня на руках встали дыбом: описание было слишком знакомым.
— И что вы сделали?
— Кое-как сказал им «нет». Заставил себя сдвинуться с места. Развернулся, зашёл внутрь и запер дверь. Со мной в ту ночь был пёс… он всегда ходит со мной на работу, так вот, даже он отказался выходить. Скулил, лаял на дверь, будто знал, что дело нечисто.
Голос Дона сорвался, и он провёл рукой по лицу.
— Я смотрел в окно. Они просто стояли и глядели на дверь. Не двигались, ничего не говорили. Просто… стояли. Казалось, прошли часы, прежде чем они наконец развернулись и ушли в ночь.
Между нами повисло тяжёлое молчание, и гул фабрики вдруг показался гораздо громче.
— С тех пор происходило что-нибудь странное? — спросил я.
Он медленно кивнул.
— Мой пёс… он уже не тот. Стал дёрганый, лает на пустые дверные проёмы, ночью на улицу его не выгонишь. А я… — Он посмотрел на свои руки. — Я до сих пор иногда это чувствую. Тот ужас. Как будто они всё ещё где-то там и ждут.
Я поблагодарил Дона, стараясь не замечать холодка, который во мне поселился. Пока я собирал технику и выходил с фабрики, меня не отпускало чувство, что за мной наблюдают. Парковка была пуста, горел один-единственный мигающий фонарь. Под ним я увидел тёмную фигуру. Слишком далеко, чтобы рассмотреть, но она, без сомнения, смотрела в мою сторону.
Я на секунду оглянулся, а когда повернулся обратно, фигуры уже не было.
Я тряхнул головой и сказал себе, что это просто воображение: усталость и сила внушения шутят со мной шутки. Сел в машину. Руки слегка дрожали, когда я поворачивал ключ. Мотор взревел, и я уехал. Фабрика растаяла вдали, а тревога осталась со мной.
Перенесёмся на несколько дней вперёд, к следующему интервью.
Вермонт, уединённый фермерский дом в окружении густого леса.
Дом принадлежал Марте и Грегу, пожилой паре, которая прожила в Вермонте почти всю жизнь. Они ждали меня на уютной полутёмной кухне, где слышалось только потрескивание дровяной плиты. Марта встретила меня тепло, но под её улыбкой чувствовалось напряжение, тревога, которая будто висела в воздухе.
Грег молча сидел за столом с кружкой чая в руках. Взгляд у него был отсутствующий, затравленный, словно он раз за разом прокручивал что-то в голове. Марта села рядом с ним и сложила руки на столе, пока я доставал диктофон и блокнот.
— Спасибо вам обоим, что согласились поговорить, — начал я с ободряющей улыбкой.
Марта кивнула и опустила глаза.
— Это было зимой шестнадцатого года, — начала она нетвёрдым голосом. — В ту ночь была метель, одна из самых страшных на моей памяти. Мы с Грегом сидели тут, на кухне, пытались согреться. Было поздно, когда в дверь постучали.
Она умолкла и глянула на Грега. Тот молчал.
— Странное дело… Я ещё дверь не открыла, а уже почувствовала… страх. Смысла в этом не было, но я как будто знала, что что-то не так.
Грег медленно кивнул с мрачным лицом.
— Она замешкалась. Помню, я сказал ей, что, наверное, кому-то нужна помощь. Ну, в такую-то бурю…
Марта сглотнула. Руки у неё слегка дрожали.
— Я открыла дверь, и там были они. Двое детей, мальчик и девочка. Лет восьми или девяти, не больше. Просто стояли в снегу. Не дрожали, ничего такого. Спросили, можно ли войти, сказали, что им нужно позвонить. Но их голоса… — Она покачала головой и на миг закрыла глаза. — Они были неправильные, безжизненные.
Я подался вперёд, ручка заскрипела по бумаге.
— Вы их впустили?
Марта кивнула, и глаза её наполнились слезами.
— Впустила. Не знаю почему. Я не хотела, но как будто не могла отказать. Они вошли и сели вон там, на диван. — Она показала на потёртый диванчик в углу кухни. — Тогда я и увидела их глаза. Они были… чёрные. Совершенно чёрные.
Тут хрипло заговорил Грег:
— Электричество вырубилось почти сразу. Весь дом погрузился в темноту, только огонь горел. Помню, я почувствовал такую усталость, что едва мог держать глаза открытыми. Из носа пошла кровь, и я просто… не мог пошевелиться.
Марта вытерла глаза. Голос у неё срывался.
— Больше они ничего не говорили. Просто сидели и смотрели на нас. Прошло, как показалось, несколько часов, и они встали. Мальчик сказал: «За нами приехали». Они вышли за дверь, и я видела, как они садятся в чёрную машину, которая ждала у кромки леса. Водителя я не разглядела… только фары, которые пропали в снегу.
В комнате стало тихо, только потрескивал огонь. Я чувствовал страх, который всё ещё стоял между ними и пропитал стены их дома.
— С тех пор что-нибудь происходило? — спросил я.
Грег поднял рукав и показал тёмные синяки вдоль руки.
— Вот это начало появляться вскоре после. И здоровье… становится всё хуже. Мы всё время усталые, всё время такое чувство, что что-то не так.
Марта перешла на шёпот:
— Это были не дети. Это было что-то другое. И мне кажется… они что-то здесь оставили.
Я поблагодарил их за разговор. С каждым их словом мне самому становилось всё тревожнее. Когда я собрал технику и приготовился уходить, я это услышал: слабый звук снаружи, похожий на детский смех, принесённый ветром. Я попробовал отмахнуться, сказать себе, что мне просто почудилось, но холод пробрал меня до костей.
Перед тем как я шагнул за порог, Марта тронула меня за руку. Глаза у неё были серьёзные.
— Стоит вам узнать о них, как и они узнают о вас. Берегите себя, Алекс.
Ветер выл, пока я шёл к машине, и от чувства, что за мной следят, покалывало затылок. Я завёл мотор и уехал. Фермерский дом растаял вдали.
Ещё через несколько дней состоялось последнее интервью.
Тихий дом престарелых в Вирджинии, где я встретился с Гарольдом, немощным человеком за восемьдесят, одним из самых ранних известных свидетелей черноглазых детей. Я нашёл его в маленькой солнечной комнате. Тихое гудение кислородного аппарата у кровати постоянно напоминало о его возрасте и слабости. Глаза его помутнели от старости, но в них осталась острота, по которой угадывались воспоминания, которые он в себе носил.
— Мистер Гарольд, спасибо, что согласились со мной встретиться, — сказал я, садясь на стул у кровати.
Он медленно кивнул. Взгляд у него был далёкий, как будто он смотрел на что-то, видимое ему одному.
— Я слышал, у вас была встреча… давным-давно, — подсказал я. Диктофон уже работал.
Губы Гарольда разомкнулись. Он заговорил почти шёпотом.
— Было лето пятидесятого, — сказал он. — Мне только шестнадцать исполнилось. А помню как вчера. Мы тогда жили на ферме. Был тихий вечер, сразу после заката. Я стоял у ограды, собирался идти в дом ужинать, и тут увидел его… мальчика, который привалился к столбу.
Гарольд помолчал и чуть дрожащей рукой поправил кислородную трубку.
— Он выглядел… иначе. Одежда на нём была старомодная, даже по тем временам. Слишком опрятная, слишком чистая. А глаза… — Он осёкся, на миг у него перехватило дыхание. — Они были чёрные. Пустые. Как в колодец заглянуть в полночь.
По спине у меня пополз озноб.
— Он вам что-нибудь сказал? — спросил я.
Гарольд кивнул, и глаза его чуть расширились.
— Попросил проводить его домой. Сказал, что заблудился. Но что-то в нём было… что-то неправильное. Голос, манера говорить. Что-то не то. Я чувствовал… что не могу толком думать, что мои собственные мысли ускользают.
Он тяжело сглотнул, слабые руки стиснули одеяло.
— Я побежал. Не знаю, откуда взялись силы, но я развернулся и побежал к дому. И пока бежал, услышал его. Он позвал меня по имени. — Гарольд впился в меня взглядом, и я увидел, что страх никуда не делся даже спустя столько лет. — А я своего имени ему не называл.
— Вы его ещё когда-нибудь видели?
Гарольд перевёл взгляд на окно. Лицо у него стало пустым.
— Вживую нет. Но он приходил ко мне во сне. Годами я просыпался посреди ночи, а он стоял у моей кровати. Просто стоял и смотрел. — Он содрогнулся всем своим хрупким телом. — По-моему, он так по-настоящему и не ушёл.
Повисло молчание. В комнате слышалось только гудение кислородного аппарата. Я чувствовал напряжение и страх, который преследовал Гарольда десятилетиями и всё не уходил, как тень, которая отказывается бледнеть.
Я поблагодарил Гарольда за рассказ и вышел из его комнаты с тяжёлым сердцем. В тот вечер я заселился в мотель неподалёку. Я сидел за маленьким столом и просматривал записи при свете одной настольной лампы. Истории начинали накладываться одна на другую: разные люди, разные места, но те же тёмные глаза и тот же необъяснимый страх.
На часах был час ночи, когда я услышал тихий стук в дверь. Сердце пропустило удар: звук разрезал тишину номера. Я осторожно подошёл. В ушах стучала кровь. В глазке я увидел только пустой коридор.
По спине пробежал холодок: из-за двери меня позвали по имени. В голове отозвались слова Гарольда: «Он позвал меня по имени, а я ему своего имени не называл». Я постоял ещё мгновение и медленно отступил от двери.
Я вернулся в кровать, но сон не шёл. Чувство, что за мной наблюдают, не отпускало до глубокой ночи.
Наутро появилась новая зацепка.
Я получил анонимную наводку на город-призрак на Среднем Западе. Говорили, что до того, как его бросили, черноглазые дети наведывались туда часто. Теперь город опустел. Жуткое, забытое место, которое поглотили тишина и распад. Я знал, что должен туда поехать. Может, именно там я наконец сложу всё воедино. Может, там найду ответы, которых так отчаянно искал, или хотя бы подобие завершённости.
Перенесёмся ещё на несколько дней вперёд.
Дорога была долгой и одинокой. Плоские поля постепенно сменились голой пустошью, по которой были разбросаны остовы зданий, где когда-то кипела жизнь. Когда я приехал, солнце уже стояло низко над горизонтом и заливало оранжевым светом ветхие постройки вдоль пустых улиц.
В городе стояла мёртвая тишина, неестественная, давящая. Ветер выл в разбитых окнах, и от этого по спине шли мурашки. Повсюду виднелись следы поспешного бегства: двери нараспашку, вещи раскиданы по полу, как будто все просто снялись и ушли в одну минуту. Мои шаги отдавались эхом, и хруст гравия и битого стекла был единственным звуком.
Я прошёл по главной улице мимо домов с заколоченными окнами и облезшей краской и дошёл до скромного дома, который сохранился лучше остальных. Дверь скрипнула, когда я её толкнул, и открылась гостиная, застывшая во времени: старая мебель в пыли, семейные фотографии, криво висящие на стенах, и слой грязи на всём.
Я обыскал дом, комнату за комнатой, высматривая хоть какие-то зацепки, хоть что-то, что объяснило бы, что здесь произошло. В одной из спален наверху я нашёл небольшой дневник, наполовину погребённый под грудой старой одежды. Я поднял его, смахнул пыль и раскрыл. Страницы были исписаны аккуратным, старательным почерком. Я сел на край кровати с дневником в руках и начал читать.
Начинались записи вполне невинно: описания будней, упоминания семейных ужинов, обычные заботы. Но чем дальше я читал, тем сильнее менялся тон. Записи становились сбивчивее, почерк неровнее. Автор писал о детях, которые появляются по ночам, стучат в двери и просят их впустить. С каждым их появлением ужас усиливался, страх почти ощущался в словах, нацарапанных на страницах.
От последней записи я похолодел. Писали в спешке, буквы косо разъезжались по странице: «Они снова здесь. Мы зря их впустили. Мы не можем уехать. Они не дадут».
Пальцы у меня дрожали, когда я вёл ими по строчкам. И тут я услышал звук.
Стук. Он разносился по пустому дому.
Сердце заколотилось в груди, дневник выскользнул из рук и упал на пол. Я замер и напряг слух. Потом медленно повернул голову к окну, и от того, что я увидел, у меня перехватило дыхание.
Дети. Они стояли на улице, задрав лица к окну. Их глаза, чёрные бездонные провалы, смотрели прямо на меня не мигая. Меня окатило ледяной волной страха, руки и ноги онемели. Надо было двигаться. Надо было выбираться.
Меня захлестнула паника. Я схватил дневник и, спотыкаясь, вскочил. Стук преследовал меня, пока я бежал по коридору, вниз по лестнице, за дверь. Он отдавался в ушах, неумолимый и требовательный. Я вылетел на улицу и заозирался, но детей уже не было. Улица была пуста, по брошенному городу выл ветер.
Я поспешил к машине. Руки тряслись, я долго возился с ключами и наконец отпер дверцу. Забрался внутрь, захлопнул её и завёл мотор. Сердце всё ещё колотилось. Фары прорезали темноту и осветили пустую дорогу впереди, но я не мог отделаться от чувства, что я не один.
Я уезжал, город-призрак исчезал в зеркале заднего вида, а на пассажирском сиденье рядом лежал дневник, страницы которого были заполнены отчаянными словами человека, видевшего то, что я только начинал понимать. Не было ни простых ответов, ни ясных объяснений. Был только страх и чувство, что то, за чем я гнался, теперь гонится за мной.
Решение вернуться домой пришло почти помимо воли, как чувство из самой глубины, от которого я не мог избавиться. Груз всего этого, интервью, лица свидетелей, чёрные провалы детских глаз, становился непосильным. Мне нужно было оказаться в знакомом месте, там, где можно найти хоть намёк на безопасность. И я ехал сквозь ночь по дороге, которая вела туда, где мой дом.
В конце концов усталость меня доконала. Я заметил площадку для отдыха, обычную поляну с парой столов для пикника, туалетом и несколькими парковочными местами. Я свернул туда, шины захрустели по гравию, и встал под мигающим фонарём. Часы на приборной панели показывали 2:47. Я откинулся на спинку и закрыл глаза всего на минуту, надеясь прочистить голову и стряхнуть гнетущий страх, который обволакивал меня с тех пор, как я уехал из города-призрака.
В салоне похолодало, стужа сочилась сквозь стёкла, и машину заполнило тревожное предчувствие. Я медленно повернулся к окну с пассажирской стороны, и сердце у меня остановилось.
Там стояли двое детей, их лица были в считаных дюймах от стекла. На вид им было не больше двенадцати, и их глаза, сплошные чёрные провалы, как будто глотали свет. Тело оцепенело, я не мог ни пошевелиться, ни отвести взгляд. Один из них, мальчик, открыл рот и беззвучно произнёс какие-то слова. Я их не слышал, но знал, что он говорит.
«Впусти нас».
В памяти всплыла история, которую я читал много лет назад: техасский журналист Брайан Бетел описывал похожую встречу в 1996 году. К нему в Техасском Холмистом крае подошли двое черноглазых детей и холодными, ровными голосами попросили подвезти. Он почувствовал тот же всепоглощающий ужас, то же инстинктивное желание отказать. Это был один из самых ранних задокументированных случаев, и та встреча с тех пор не давала ему покоя.
Страх сковал меня, руки тряслись и бессильно лежали на коленях. Мальчик поднял руку и постучал в стекло.
— Чего вы хотите? — кое-как прохрипел я.
Девочка с лицом без всякого выражения наклонилась ближе к стеклу. Её глаза, чёрные как уголь, буравили меня.
— Нас просто нужно подвезти, — сказала она ровным, холодным голосом. — Пожалуйста, мистер. Впустите нас.
Я покачал головой. Воздух застрял в горле.
— Нет… я не могу… — пробормотал я, путаясь в словах.
Ужас был всепоглощающим, первобытным, и он кричал, чтобы я держался от них подальше.
Мальчик стучал всё громче.
Потом что-то тёплое коснулось моей верхней губы.
Я не думая вытер это и посмотрел на пальцы.
Кровь.
У меня шла носом кровь.
Она текла по губам и подбородку густыми каплями и шлёпалась на рубашку. Одновременно за глазами нарастало давление, пока не стало казаться, что кто-то изнутри вдавливает мне в череп большие пальцы.
Мальчик перестал стучать.
Он посмотрел на кровь у меня на руке.
И улыбнулся.
Это напугало меня сильнее всего, что он делал до того.
Я зажмурился и всё шептал: «Нет. Нет. Нет».
Когда я снова открыл глаза, дети уходили. Их маленькие фигурки удалялись к краю площадки.
На границе темноты я увидел чёрную машину, едва различимую, с выключенными фарами. Дети пошли прямо к ней, и задняя дверца открылась. Они забрались внутрь, и машина укатила, проглоченная ночью.
Страх остался. Я всё ещё чувствовал на себе тяжесть тех глаз, пустоту, которая будто пронзала меня до самой души.
Я дрожащими руками нашарил ключи и повернул зажигание. Мотор взревел, я надавил на газ, шины чуть пробуксовали на гравии и сцепились с дорогой. Я уехал с площадки.
Я не останавливался. Не мог. Я гнал сквозь темноту по дороге, которая тянулась впереди без конца, и ни разу не оглянулся.
Какое-то время спустя, уже дома, я попытался написать материал, но слова не шли. Интервью, странные события, черноглазые дети — всё это казалось маревом, кошмаром, который никак не стряхнуть. Я сидел за столом, на пустом экране мигал курсор, и всё пережитое давило на меня. Я чувствовал себя другим, как будто часть меня осталась в том брошенном городе или её забрал ребёнок на площадке для отдыха. Между мной и миром пролегло расстояние, туман, который заволакивал мысли и мешал сосредоточиться.
Я всегда гордился умением облекать страх в слова, брать необъяснимое и делать его настоящим для других. Но теперь страх был слишком близким, слишком личным. Каждый раз, когда я пытался писать, я видел, как на меня смотрят те глаза, чёрные, немигающие, без капли человеческого. Я слышал стук, чувствовал, как в комнату вползает холод, и слова ускользали, пропадали в темноте, которая обволокла мой разум.
Часы на стене мерно тикали, и этот звук разносился по неподвижной квартире. Я глянул на них. Был почти час ночи.
От тихого стука в дверь я вздрогнул. Он был слабый, едва слышный, но он был. Я уставился на дверь.
Ещё стук. Я сглотнул. От страха зарябило по краям зрения. Я медленно встал, стул проскрежетал по полу. Я сделал шаг, потом ещё один, не сводя глаз с двери.
Стук раздался снова, ровный, настойчивый. Рука у меня дрожала, когда я протянул её вперёд, и пальцы зависли над дверной ручкой.
Я чувствовал, как за глазами нарастает давление, совсем как на площадке для отдыха.
Ладонь сомкнулась на ручке, металл был холодным. Я глубоко вдохнул и повернул её. Дверь заскрипела и начала открываться, темнота за ней словно хлынула в комнату, и я почувствовал, как меня обволакивает холод и тянет внутрь.
А потом…
— Мистер, можно нам войти?