Человек, который вёз меня на остров, надел поверх рабочей одежды чистую куртку, и когда я спросил, найдётся ли на острове причал, годный для полицейского катера, он сперва посмотрел на пустую воду позади нас, потом на меня и сказал, что причал годится для любого судна, хозяину которого велено было прийти.
— Мы написали мистеру Олдрену в понедельник, — сказал я. — Он знает, зачем я еду. У него было три дня, чтобы всё устроить.
— Ну, стало быть, чего-нибудь да устроил, — сказал лодочник, наклонился над штурвалом и подвинул латунный рычаг, движения которого, похоже, мало влияли на мотор.
Меня послали доставить к судье Джонаса, молодого человека, от которого мать с февраля не получила ни одного письма и чей наниматель на её запросы отвечал заверениями, что молодой человек пребывает в добром здравии и пожелал продлить контракт, хотя подпись на приложенном заявлении не походила ни на что из того, что могла показать нам мать, и хотя она пришла к нам в участок со старыми его письмами в хозяйственной корзинке, чтобы это доказать. Судья выдал предписание, требующее представить Джонаса лично, а выбрали меня, потому что дело, как казалось, не требовало ничего, кроме мундира и терпения на одно утро.
— Что они там делают-то? — спросил я.
— Раньше соль варили. Ракушку мололи для фермеров. А чем мистер Олдрен занят нынче, то не на моей лодке возят.
— А Джонаса на ней возили?
— Отвёз его зимой. Если вы про это.
— А потом?
Лодочник вынул руку из-под куртки, и я увидел, что двух меньших пальцев на ней нет, а оставшиеся срослись скрюченными вокруг ладони, лоснящейся от старых увечий.
— С тех пор вожу, чего дадут, — сказал он и снова спрятал руку под куртку, будто она озябла от нашего разговора.
Остров поднимался из воды разом, потому что стены каменоломни отвесно уходили в пролив, а над ними стояли трубы старой солеварни и квадратный жилой дом с застеклённой верандой, откуда можно было следить за каждой лодкой, какая только сюда приходила. Белые дорожки пересекали остров узором слишком правильным, чтобы его протоптали обычной ходьбой, и на каждом перекрёстке стоял низкий деревянный навес со скамьёй под ним.
На причале пахло варёным канатом и чем-то сладким, что я отнёс на счёт мешков, сложенных под брезентом, а возле железной вагонетки ждала женщина с застёгнутыми на запястьях рукавами и с выражением лица, которое не изменилось, когда лодка ударилась о кранцы.
— Офицер, — сказала она. — Мистер Олдрен велел вести вас прямо наверх. Надеется, что вы не ели. Он обед ради вас придержал.
— Я приехал за Джонасом. Как повидаю его, хочу сразу назад, пока погода держится.
— Про предписание он знает. Сами ему и покажете.
Лодочник подал ей наверх мой чемоданчик, но руки мне не дал, когда я вылезал на причал, и пока она разворачивала вагонетку, я увидел, как он оттолкнул лодку боком сапога раньше, чем я договорил вопрос, в котором часу он вернётся.
— Как нижний огонь зажгут, — сказал он. — Его с любого места по этому берегу видать. Если будете дожидаться.
Женщина назвалась Марой и повела меня мимо мешков, в которых оказалась известь, а вовсе не груз, способный объяснить ту сладость, а потом через крытый проход, где с рельса над головой свисали крюки и с них капало на недавно вымытый пол. Шла она быстро и ни разу не спросила, не помочь ли мне на подъёме, хотя берегла левую ногу и на ткани у неё над коленом начало проступать узкое тёмное пятно.
— Сколько у вас тут рабочих рук? — спросил я.
— Вы считаете тех, кому платят помесячно, или всех, кто на острове?
— Мне нужен человек из предписания. Я не собираюсь всё утро разбирать, кто тут из какого разряда.
— Он на острове, — сказала она и после этого открывала рот только затем, чтобы предупредить, где сломаны ступени.
Мистер Олдрен сидел за столом на стеклянной веранде, с салфеткой, расправленной на груди, и перед ним стояло неглубокое блюдо. Руки у него были почти изящной формы, несмотря на их громадность.
— Мать Джонаса, должно быть, очень настойчива, — сказал он. — Я писал ей не единожды, и, похоже, всякое заверение лишь даёт ей новый повод написать.
— Сын может сам её успокоить. Судья желает, чтобы он сделал это на материке.
Он взял предписание и стал читать, пока я стоял, и губы его шевелились над казённым языком так, будто само его устройство доставляло ему удовольствие независимо от того, чего оно требовало.
— Здесь меня ни в чём не обвиняют, офицер, хотя подозреваю, что обвинение вам позволили составить ещё до отъезда.
— Тут сказано, что вам надлежит представить человека. Насчёт остального я решу, когда с ним поговорю.
Мара стояла у двери, сцепив руки за спиной, и Олдрен бросил на неё взгляд, прежде чем положить бумагу возле тарелки.
— Сочтёте ли вы его представленным, если я покажу вам его за работой?
— Сочту представленным, когда смогу поговорить с ним так, чтобы вы не слышали, и когда он будет волен после этого уехать со мной.
В блюде было мясо под серым соусом, а рядом что-то узкое и подрумяненное, что я сначала принял за птичью косточку, но потом он повернул это вилкой, и я увидел на одном конце ноготь, загнутый, жёлтый и совершенно обыкновенный, такой ноготь, под каким у человека бывает грязь.
Я перевёл взгляд с тарелки на Мару, и она опустила глаза, а когда я снова посмотрел на Олдрена, он наблюдал за мной, слегка приоткрыв рот, и между зубами у него лежал кусок мяса.
— Самые мелкие части требуют наибольшего внимания, — сказал он. — Иначе человек тратит немалый труд и остаётся почти ни с чем.
Моя рука лежала на клапане кобуры, когда он двинулся, и я не помню, как он встал и как стол ударил меня по ногам, зато помню звук ножек по плитке и внезапную рвущуюся белизну в левом глазу, когда его ладонь врезалась мне в висок.
Револьвер вышел из кобуры наполовину, прежде чем другая его рука сомкнулась на моём запястье и стала давить внутрь, пока мои пальцы не разжались, и я услышал, как оружие упало, а потом почувствовал, что ноги оторвались от пола: он взял меня за мундир и вбил спиной в стекло.
Стекло лопнуло вокруг моих плеч, и осколки долгим сверкающим обвалом посыпались наружу на ступени, и мгновение я висел поперёк пустой рамы, с его предплечьем под подбородком и с солёным ветром на мокрой коже за ушами.
— Не следует принимать внешний вид вещи за приглашение к панике, — сказал он так близко, что я чуял соус в его дыхании. — Мара покажет вам, где можно прийти в себя, а после мы уделим этому делу то внимание, какого оно заслуживает.
Он дал мне упасть на ступени, я ударился о камень плечом, и пока я пытался набрать в лёгкие достаточно воздуха, чтобы встать, Мара спустилась, подставила руку мне под локоть и велела не лезть за пазуху, потому что он решит, что у меня есть второе оружие.
Позади неё великан нагнулся за моим револьвером, и битое стекло под его босыми ступнями звучало так, словно кто-то медленно жуёт гравий.
Меня поместили в комнату в старом упаковочном цеху, где окно было затянуто просечной сеткой и где под краном, снятым с трубы, стояло ведро, и Мара дождалась, пока сопровождавший нас человек закроет дверь, и только тогда заговорила через маленькое квадратное окошко посередине.
— В этой комнате вы не помрёте, коли сами до того не доведёте. Займитесь башмаками, покуда есть время. И всем прочим, что может вас подвести.
— Возьми ключ и выпусти меня. Сделаешь это сейчас, и я расскажу судье, что ты сделала и чего делать не стала.
— Не ключ вас тут держит, офицер. Сами увидите, когда дверь отворят.
Она ушла раньше, чем я успел спросить ещё что-нибудь, и человек снаружи задвинул окошко деревянной заслонкой и оставил меня с дневным светом, лежащим на полу мелкими ромбами. В левом ухе звенело, плечо кровоточило там, где вошло стекло, и когда я снял мундир, то обнаружил под воротником полоску кожи, отогнутую аккуратно, как уголок этикетки.
На стене за дверью были надписи на такой высоте, что писавший, видимо, сидел, но у самого плинтуса одна фраза была выведена гораздо более мелкими буквами, и потом её тёрли, но так и не стёрли.
ОГОНЬ ЗНАЧИТ, ЧТО ЕМУ НУЖНА ЛОДКА.
Под койкой я нашёл ложку с расплющенным черпаком, заточенную по одному краю, и сунул её за ремень.
Когда деревянная заслонка отъехала, в окошко заглянул Олдрен, и его голова заполнила проём так плотно, что я не видел ни плеча, ни чего-либо у него за спиной.
— Вам дали очень много времени, чтобы составить обо мне здравое мнение, и мне было бы любопытно узнать, удалось ли вам это.
— Думаю, вы убили Джонаса. Его мать пришлёт кого-нибудь другого, когда я не вернусь.
— Его мать прислала вас, потому что хотела покончить с неизвестностью, а вы приняли это желание за привязанность, способную сохранить жизнь кому-то из вас двоих.
— У вас на тарелке был палец. Никаким мнением его не превратить в то, чем он не был.
Заслонка закрылась, и я услышал, как он уходит, удивительно лёгким для его размеров шагом, а через несколько минут отодвинули засовы, и дверь открылась. За ней стоял человек в вязаной шапке, державший поперёк живота короткий дробовик.
У него были маленькие слезящиеся глаза человека, который подолгу смотрит против ветра. Он посторонился и стволами показал на вторую дверь в конце прохода.
— Ступай туда и шагай, покуда колокол не ударит. Воротишься раньше, мне велено стрелять по ногам.
— А что будет, когда ударит?
— Он по колоколу выходит. Спрашивай уж у того, что за той дверью.
Двор снаружи был выметен, ворота в дальнем его конце стояли открытыми, и по обе стороны дорожки ждали деревянные навесы, которые я видел с лодки, с чистыми скамьями и крашеными крышами. Вдоль дорожки не было оград и не было никакой видимой причины, по которой я не мог бы пойти к воде.
Дорожка провела меня между двумя кучами ракушки, где обломки скрежетали и ползли под башмаками, и на следующем перекрёстке я увидел молодого человека, стоявшего возле ручной тележки с красной тряпкой, повязанной на руке. Он смотрел, как я подхожу, без удивления и выставил ладонь, будто останавливал движение.
— У восточной стены лестница есть, — сказал он. — Доберётесь раньше него, может, будет с чем работать.
— С чего ты мне это говоришь?
— На прошлой неделе я одному сказал идти на запад. Он пошёл на запад. Я с тех пор много про это думал.
Колокол зазвонил раньше, чем я до него дошёл, три размеренных удара с солеварни, которые входили в землю под ногами не меньше, чем в воздух, и молодой человек опустил руку, быстро ушёл в сарай и закрыл дверь.
Я оглянулся на дорожку и увидел, как в открытые ворота шагнул Олдрен в белой майке без рукавов и парусиновых штанах, закатанных выше щиколоток, и он постоял там мгновение, склонив голову к звуку колокола, словно кто-то произнёс его имя в комнате, которую он не мог отыскать.
Потом он побежал.
Я воображал, что его вес сделает его неуклюжим или медленным и что на открытом месте всё, что могло случиться в комнате, где он мог до меня дотянуться, обернётся чем-то иным, но он бежал коротким экономным шагом, и голова его почти не поднималась и не опускалась, и огромное пустое лицо, казалось, надвигалось на меня отдельно от рук, работавших под ним.
Я сошёл с дорожки и полез через кучу ракушки, режа ладони о ломаные края и слыша, как его ступни бьют в землю у меня за спиной с тупой равномерностью, которая не изменилась, когда я упал, и по ту сторону я свалился в дренажную канаву, наполовину полную чёрной воды, и заполз в водопропускную трубу, чьё устье едва пропускало мои плечи.
Он добрался до канавы, когда я ещё втягивал ноги внутрь, и его пальцы сомкнулись на каблуке моего правого башмака и сдёрнули его со ступни с такой силой, что я ударился коленом о свод и прокусил край языка.
— Вы выбрали то, что сужается впереди, — сказал он. — Обычно я не делюсь такими сведениями, но у меня нет желания копать до вечера.
Я полз дальше, пока темнота не стиснула мне рёбра и я не перестал поднимать голову, а позади что-то заскребло по трубе, отошло и заскребло снова, и потом я ощутил нажим на левую икру и понял, что он нашёл железный прут и нащупывает меня им.
Я подтянул оба колена к груди и стал отталкиваться локтями назад, пока труба не нырнула вниз и вода не дошла мне до рта, и железо прошло у меня между ног и ударило в стенку возле лица так, что по зубам брызнуло крошкой.
— Оставайтесь там, если угодно, — сказал он. — Насос сбрасывает через эту линию, когда опорожняют следующий чан, а Мара, как правило, очень строго держится расписания.
Его шаги удалились, и я слушал, пока не перестал отличать их от ударов машин, а потом начал подтягиваться к бледной преграде впереди.
Преградой оказался ком корней, застрявший в разбитом стыке, а за ним труба открывалась в кирпичный колодец, где у железной лестницы уцелели всего три перекладины, и я продирался сквозь корни, пока они не порвали мне мундир и не набили глаза волокнистой землёй, а потом встал по пояс в воде под круглым клочком неба. Оставшийся башмак разбух, босая ступня кровоточила, и когда я потянулся к первой перекладине, то увидел в кладке рядом с ней человеческий коренной зуб с обнажившимся в коронке кусочком тёмной пломбы.
Я не стал задумываться, как он там оказался, потому что вода начинала подниматься, и полез, вставляя пальцы в швы кладки и опираясь ступнями на выступы до того ничтожные, что я чувствовал, как они крошатся под моим весом. Наверху я перекатился на пол из мокрых досок и увидел, что вылез внутри котельной, где старые топки стояли открытыми, а более новые трубы были проложены вокруг них красными и зелёными сплетениями, уходившими сквозь стены к приливу.
Мара стояла в дальнем конце возле манометра и, кажется, не удивилась, увидев меня, хотя лицо у неё напряглось, когда я поднялся на ноги.
— Он вас в ту трубу загнал, потому как знал, что я тут буду. Останетесь на месте, приведёте его вон в ту дверь у вас за спиной.
— Тогда укажи мне место, которое выбирал не он. Я сыт по горло и твоими указаниями, и его.
— Под разделочной есть старый ход к берегу. Наружный затвор закрыт. Колесо, каким его открывают, здесь.
— Так открой и идём вместе. Что бы ты ни сделала, объяснишь там, где он до тебя не дотянется.
Она глянула на дверь с армированным стеклом в верхней филёнке, потом снова на манометр.
— Людей не наружный затвор держит. Там внизу есть ещё решётка, внутренняя. Кому-то надо стоять при ней и поднимать.
— Один человек её поднимет?
— Поднять один может. А вот держать да под ней пролезть разом, это одному никак.
— Что у тебя с ногой? — спросил я.
— Он хотел поглядеть, стану ли я от боли работать по-другому. Сперва стала. Потом перестала.
Она повернула вентиль возле манометра, и стук под полом сменил ритм, и в то же мгновение по армированному стеклу прошла тень, и её рука замерла на колесе.
— Идите через разделочную. Вниз по дальней лестнице, — сказала она. — Дойдёте до решётки, я вас там встречу. Нигде не ждите меня, где дверей больше одной.
Я прошёл в узкий проём за топливным бункером и оказался в выложенной плиткой комнате, где воздух был такой холодный, что заныли порезы на ладонях, и вдоль стен там тянулись желоба, посередине стоял длинный стол, а над ним с валика свисали полотнища мясницкой бумаги.
Тело лежало лицом вниз, ноги были отняты по бёдра, одна рука вытянута в жёлоб, и уцелевшая кисть была широкая, въевшаяся рабочей грязью, со старой татуировкой на перепонке между большим и указательным пальцами. Его мать рассказывала мне об этой татуировке, потому что та ей не нравилась и потому что не любить то, что выбрал её сын, было одним из способов, какими он ещё оставался с ней, и я стоял и смотрел на татуировку, а вода капала со стола в дыру в плитке.
Я вытащил из-за ремня расплющенную ложку и прорезал кожу по краю татуировки, неровно и плохо, потому что не мог придумать иного доказательства, достаточно малого, чтобы унести, и потому что уже видел, что бывает на этом острове с теми, кто полагается на слова. Кожа отошла с тонким слоем жёлтого жира под ней, я завернул её в кусок свисавшей бумаги и затолкал во внутренний карман мундира, и пока я этим занимался, дверь в другом конце комнаты открылась и вошёл Олдрен с моим башмаком в руке.
— Вы привели себя в ужасный вид, — сказал он. — Маре следовало сказать вам, что труба выходит сюда, но она питает интерес к отсрочкам.
Я пятился к лестнице с ложкой в руке, а он положил башмак на стол возле тела Джонаса и посмотрел на маленькую рану, которую я оставил.
— Его матери от этого будет мало проку, и вы избавили бы себя от труда, если бы попросили у меня что-нибудь более подходящее.
— Она поймёт, чьё это. И судья поймёт, если я это ему доставлю.
— Вы продолжаете говорить об отъезде так, словно это назначенная встреча, и это мешает нам вести сколько-нибудь достойную беседу.
Он не спеша обошёл стол, и я швырнул ложку ему в лицо и бросился к лестнице, и услышал, как она ударила его и упала, а потом более тяжёлый звук: стол отодвигали в сторону. Лестница спускалась между каменных стен и кончалась дверью, нижняя половина которой разбухла и заклинила в коробке, и я ударил в неё плечом и почувствовал, как снова раскрывается порез от стекла, а позади он начал спускаться, скользя одной рукой по стене.
Дверь подалась с третьего удара, и я ввалился в низкое помещение, где под лебёдкой стояли корзины с ракушкой, а в пол был врезан деревянный люк, и я поднял крышку и увидел шахту, уходящую в темноту, без лестницы и со слабым шумом воды внизу.
Идти больше было некуда, а он вот-вот должен был сойти с лестницы, и я спустился в проём и повис на пальцах, пока носки искали опору, которой там не было.
Олдрен присел возле люка и посмотрел на меня сверху, кровь из пореза под глазом ползла у него к углу рта, а потом он накрыл мою руку своей и стал прижимать мои пальцы к краю.
— Можете отпустить и сделать то открытие, какое ждёт вас внизу, — сказал он, — или можете признать, что дошли до предела того, чего можно добиться бегством.
Я попытался высвободить одну руку, он поймал её и отгибал мизинец назад, пока я не почувствовал, как расходится сустав, и когда я качнулся к стене, он отогнул следующий палец в ту же сторону, не прибавив усилия. Боль была такой полной, что на мгновение я перестал слышать воду, его дыхание и даже собственный крик, а потом разжал другую руку и упал, пока он ещё держал искалеченную.
Мой вес протащил его руку в проём, запястье провернулось в его хватке и выскользнуло, и я ударился о дно коленями и плечом и лежал в мелком потоке, не в силах понять, почему я всё ещё в сознании.
Наверху он заглянул в шахту, лицо его расстояние свело до бледного овала с тёмной меткой под одним глазом, а потом он поднялся и пропал из виду, и я услышал, как закрылся люк.
Я думал, что он смеётся, пока звук не продолжился и после того, как люк закрылся, и тогда я понял, что где-то впереди насос пытается тянуть воду через линию, полную воздуха.
Шахта выводила в служебный тоннель, который шёл под уклон к морю и был построен такой высоты, что человек мог идти в нём выпрямившись, только если был готов склонить голову, и я пошёл по нему, держась здоровой рукой за стену, а покалеченную спрятав под мундир, потому что два сломанных пальца двигались тогда, когда не должны были. Вода покрывала пол и становилась глубже по мере спуска, а из боковых ответвлений тянуло ржавчиной, мылом и чем-то палёным, что напомнило мне шерсть, прижатую к печке.
На первой развилке я нашёл человека, сидевшего спиной к кожуху задвижки, с вытянутыми в воду ногами, и понял, что он жив, потому что один его башмак поднимался и опускался: он пытался подтянуть ступню к себе. Фартук был подоткнут под тело, ткань на животе потемнела почти до черноты, а большой кухонный нож лежал там, куда он не мог дотянуться, остриём от него.
— Мне велено было вас сюда не пускать, — сказал он. — Усадите меня чуток повыше, и я скажу ему, что вы назад пошли, к упаковочной.
— Это он с тобой сделал?
— Он спросил, отчего нижняя дверь открыта. Я сказал, Мара проходила. Он и решил, что я чего-то утаиваю, раз не говорю, куда она делась.
Я опустился на колени и подвёл руку ему под мышку, но когда я его приподнял, фартук зацепился за пол и отошёл от раны, и вслед за ним в воду выскользнула мокрая петля кишки. Он посмотрел вниз и прижал к отверстию обе руки, словно мог закрыть его, если сделает это движение правильно, а вода унесла между его башмаков тонкое розовое облачко.
— Не трогайте меня больше, коли от этого такое выходит, — сказал он. — Посадите, как сидел, и ступайте, покуда он не подумал, что я успел вам чего-нибудь сказать.
— Куда он выходит?
— К морской двери. Только зубья опущены, и вам кого-нибудь надо к рычагу.
— Другой выход есть?
— Был другой, покуда он его камнем не завалил. Всякий, кто помогал заваливать, говорил себе, что просто делает работу, за которую плачено.
Я прислонил его обратно к кожуху и положил нож возле его руки, и он смотрел на меня и ничего больше не просил, пока я не начал вставать.
— Увидите на материке моего брата, скажите ему, что я был тут, — сказал он. — Звать Пол. Он скажет, ему без разницы. А вы всё одно скажите.
Я бежал, пока вода не дошла мне до бёдер и свод не начал подниматься, и впереди увидел Мару, стоявшую у рычага, укреплённого возле решётки, нижние прутья которой уходили под воду. За решёткой камера открывалась на серый квадрат дневного света, где море ходило у ещё одних ворот, а справа над водой поднимался решётчатый помост, от которого через блоки шёл трос в сторону котельной.
— Я наружный затвор так наладила, чтобы поднялся, когда регулятор на котле упадёт, — сказала она. — На морской двери ещё чека стоит. Тянуть её вам придётся с помоста. А после прилив заберёт всё, что туда пройдёт.
— Твой брат живой, у кожуха задвижки. Пойдёшь назад сейчас, может, вытащишь его, пока я тут держу.
Она вцепилась в рычаг обеими руками и смотрела мимо меня в тоннель, и кожа у неё возле рта начала подёргиваться.
— Не оставил бы он его живым, кабы не хотел, чтобы я его нашла. И вас бы так далеко не пустил, кабы не знал, что я тут.
— Мы не узнаем, чего он хотел, покуда не перестанем делать то, чего он ждёт.
Она потянула рычаг, и решётка пошла вверх с низкой скребущей дрожью, которая через воду отдавалась мне в колени, и я пригнулся под ней и вбрёл в камеру, пока она всем весом налегала на железное плечо.
— Лезьте на помост. Ищите чеку с красной рукоятью, — сказала она. — Туго сидит, так бейте снизу. А как выйдет, на середине не стойте. Дверь внутрь открывается.
Я взобрался на помост и нашёл чеку там, где она сказала, толстый железный стержень, пропущенный через две втулки с краями, покрытыми коростой соли, обхватил рукоять здоровой рукой и тянул, пока порез на плече не раскрылся и кровь не потекла в рукав.
Чека не сдвинулась.
Позади меня из тоннеля заговорил Олдрен, и непринуждённость, с какой он к нам обращался, делала машины и прибывающую воду затруднениями, которые касались только людей помельче.
— Вы остановили насосы, Мара, и наверху есть люди, которым придётся всю ночь приводить их в порядок.
— Они довольно ночей провели за тем, чего вы хотели. Ещё одна не такая обида, чтоб они мне её в счёт поставили.
Я оглянулся и увидел, что он стоит за ней с кухонным ножом в руке, и клинок был тёмным почти до рукояти, и я понял, что её брат больше никому ничего не расскажет. Мара держала на рычаге обе руки и не оборачивалась, а я ударил по чеке снизу каблуком башмака.
— Вы сумели стать здесь полезной, — сказал Олдрен. — Вам следует хорошо подумать, прежде чем становиться чем-то иным.
— Я про это думаю с той поры, как вы брата моего с причала назад привели. Устала я думать там, где вам слыхать.
Он потянулся к её плечу, и она вывернулась из-под его руки и всадила локоть ему в горло с такой силой, что он согнулся и закашлялся, и в этот миг рычаг сорвался и решётка упала, пока нижний её край не ударил по воде с плоским хлопком.
Я лёг на помост и просунул между прутьями здоровую руку, она бросилась вперёд и схватила меня за запястье, а Олдрен поймал её сзади за рубаху и потащил прочь.
Рукав порвался, но он не выпустил ткань у неё на плече, и я увидел, как её сапоги оторвались от пола и забили по его ногам, пока он вёл нож вверх, к её рёбрам.
Я рванул изо всех сил, какие у меня были, её тело ударилось о решётку и заклинилось в ней, и клинок вместо рёбер прошёл сквозь плечо и вышел красным под закатанным рукавом. Она вскрикнула и ткнула свободной рукой ему в лицо, растопырив пальцы, и один из них вошёл в глаз, уже окровавленный ложкой.
Рот его раскрылся, он издал звук, в котором не было слова, и выронил нож, чтобы взять её за запястье и вывернуть.
Решётка всё ещё висела чуть над водой, потому что ступня Мары застряла под нижней перекладиной, и я просунул в щель плечо, ухватил её за рваную рубаху на спине и потащил к себе, пока она брыкалась зажатой ногой. Что-то в сапоге подалось, она прошла под прутьями и упала мне поперёк груди, а решётка рухнула за ней с таким ударом, что нас обоих окатило водой.
Олдрен ударил по ней раскрытой ладонью, и металл выгнулся в нашу сторону, а потом он взялся за два прута и тянул, пока из камня вокруг рамы не полезли болты.
— Вы не имеете ни малейшего понятия о том, что оставляете мне чинить, — сказал он, и повреждённый глаз у него был закрыт, а другой следил за Марой.
Она скатилась с меня, шатаясь, поднялась на помост, взяла башмак и трижды подряд быстро ударила по чеке, и на третьем ударе та приподнялась настолько, что я смог подвести руку под рукоять и потянуть.
Чека вышла с рвущим визгом, наружные ворота качнулись внутрь, и холодная морская вода ударила по их краям и разошлась по камере двумя белыми швами.
У решётки Олдрен упёрся босой ступнёй в стену и потянул снова, и каменный блок вышел вместе с верхним кронштейном и упал в воду у него между колен.
Прилив бил в ворота всё сильнее по мере того, как расширялся проём, и камера наполнялась слишком быстро, чтобы кто-то из нас ещё думал о ней как о месте, у которого есть пол, и я держал Мару сзади за куртку, а она цеплялась за перила помоста и пыталась дотянуться до троса над нами. Регулятор на котле ещё не упал, и затвор снаружи качающихся ворот оставался внизу, оставляя щель, слишком узкую, казалось, даже для моих плеч, а за этой щелью открытая вода ходила на уровне выше наших голов.
— Полезем сейчас, нас назад на прутья швырнёт, — сказала она. — Наружный щит должен подняться. А потом надо выше него забраться, покуда камеру не залило.
— Долго ему подниматься?
— Насос уже воздух тянет. Давление упадёт сколько надо, и противовес пойдёт вниз.
Позади нас решётку с одной стороны вырвало, и Олдрен протиснулся в проём, развернув плечи и сдирая кожу с руки о сломанный кронштейн, и я видел, что рана не заставила его промедлить, хотя вода дошла ему до пояса. Он шёл к помосту, ведя одной рукой по стене и отвернув лицо от повреждённого глаза, и кровь, стекавшая по щеке, начала расплываться красным пятном на его майке.
— Стойте там, — крикнул я. — Пойдёте дальше, и вода вас тут запрёт. У вас ещё есть время вернуться.
Он посмотрел на меня так, будто я предложил ему неудачное объяснение погоды.
— На этом острове нет места, где мне нужно ваше разрешение, чтобы стоять, и вы не сделаете границу из насоса, за установку которого заплатил я.
Мара поймала свисавший трос и потянула вниз, и над нами начал поворачиваться блок с протестующим стрёкотом, который тонул в шуме моря, врывавшегося в камеру. Она обмотала трос вокруг здорового предплечья и свесилась за перила, и я понял, что она проверяет, выдержит ли он её вес.
— Он идёт через смотровой люк над морской дверью, — сказала она. — Одному наверху протиснуться можно, покуда противовес до упора не дошёл.
— Так полезай. Я за тобой. С этой рукой тебя надолго не хватит.
Она поставила одну ногу на перила, другой упёрлась в камень и начала подниматься, но прежде чем она оказалась там, куда я уже не мог дотянуться, Олдрен шагнул на помост, и опоры согнулись под ним с долгим выворачивающим звуком.
Я взял чеку в здоровую руку и ударил его по колену.
Он упал на одну ногу, его плечо врезалось в перила и сорвало их с кронштейнов, и обломанный конец зацепил штанину Мары и стащил её ногу со стены. Она повисла на тросе, раненая рука бесполезно болталась, а я встал между ним и ею и ударил снова, на этот раз по руке, которой он опёрся о помост, чтобы подняться.
Чека сломала ему два пальца, а он поймал другой её конец невредимой рукой и потянул меня вперёд, пока мои подошвы не поехали по мокрому железу. Я разжал руку, и он махнул чекой мне в лицо и промахнулся, потому что помост накренился под его весом, но конец её ударил в стену возле моей головы, и осколок камня впился мне в щёку.
Тогда он схватил меня за грудь мундира и притянул к себе.
— Вы его носите с собой, — сказал он, и здоровый глаз его скосился на внутренний карман, где свёрток с кожей проступал под тканью маленьким квадратом.
Я ударил его в горло покалеченной рукой и едва не потерял сознание от боли, а он раскрыл рот у моего запястья и прокусил загнутый край манжеты и плоть под ней. Я почувствовал, как зубы вошли и сомкнулись, и почувствовал, как что-то внутри руки потянулось к ним.
Он отвёл голову с кровью на подбородке и бледной прядкой, застрявшей между зубами, и над нами блок вдруг жёстко лязгнул.
Регулятор упал.
Трос дёрнулся вверх и понёс Мару к смотровому люку, а снаружи морской двери затвор пошёл вверх, пока противовес опускался в своём открытом колодце вдоль стены. Это была прямоугольная железная глыба толщиной с дверь и почти в рост человека, и опускалась она так медленно, что я видел, как вода слезает с её боков.
Олдрен посмотрел на неё, не ослабив хватки.
Я перестал вырываться.
Вместо этого я шагнул к нему, вбил плечо ему под грудь и оттолкнулся ногами от наклонного помоста, и он отступил на шаг в воду, всё ещё держа мой мундир. Его пятка не нашла опоры там, где пол уходил вниз к воротам, и он перенёс вес на разбитое колено, и когда оно подломилось, я пошёл за ним и развернулся так, что спиной ударился о стену под колодцем противовеса.
Опускающееся железо коснулось его плеча.
Он попытался выпрямиться и обнаружил над собой тяжесть, под одной ступнёй накренённый помост, а у груди поднимающуюся воду, и в первый раз его рука разжалась сама.
Я скользнул вбок и упал под сломанные перила, а он потянулся за мной и снова поймал мундир, но только за подол, и когда я перевернулся в воде, шов разошёлся от пояса до плеча и оставил у него в руке длинную полосу ткани.
Противовес продолжал опускаться.
Плечо его смялось под глыбой, голова ударилась о камень на краю колодца, и он упёрся обеими руками снизу и толкал с таким усилием, что мышцы поперёк груди вздулись под мокрой майкой. На мгновение показалось, что глыба остановилась, а потом давление в системе изменилось, из кожуха над ним хлынула струя чёрного масла, и железо опустилось ещё на ладонь.
Я слышал, как сломалась ключица, и видел, как рука с той стороны укоротилась, вжатая в тело, а рот его раскрылся так широко, что кожа в углах лопнула.
Он всё ещё смотрел на меня.
В звуке, который он издал, не было ни приказа, ни убеждения, и огромная бледная рука, державшая на веранде моё запястье, потянулась сквозь воду к моей щиколотке. Я отодвинулся, поймал трос под ступнёй Мары и подтянулся вверх, пока вода в камере вздымалась вокруг моего пояса, а позади противовес дошёл до упора с грохотом, который прошёл сквозь стены и сквозь мои зубы.
Когда я снова посмотрел вниз, голова его была прижата к груди, а одну сторону тела вплющило в паз позади него, и кровь вырывалась из-под железа густым ветвящимся током, который прибывающая вода разрывала прежде, чем что-либо из него успевало дойти до ворот. Его свободная рука ещё раз шевельнулась по камню и потом осталась лежать ладонью вверх, с пальцами не сжатыми и не раскрытыми.
Я полез.
Мара добралась до смотрового люка и толкала крышку головой, потому что уже не могла поднять раненую руку, и я упёрся ступнями в стену, поднялся под неё и подставил плечо под железо. Крышку вокруг петель закрасили наглухо, но болты не были закручены, и после двух ударов плечом она поднялась настолько, что вечерний ветер вошёл и тронул наши лица.
Она перекинула через край одно колено, я вытолкнул её наружу, а потом она повернулась, схватила меня здоровой рукой за воротник и держала, пока я искал место для босой ступни. Мы выбрались на узкий карниз над морской дверью и лежали там с тросом между нами, а внизу вода шла через камеру, поверх машин и всего, что в этих машинах было.
Какое-то время ни один из нас не пытался встать.
За проливом материк стал низким синим очертанием с двумя окнами, в которых горел закат, и расстояние было невелико, но больше, чем любой из нас мог проплыть в том состоянии, в каком мы были. Над причалом стоял нижний огонь, металлический ящик на столбе с электрическим проводом, идущим к солеварне, и я вспомнил слова, вырезанные на стене камеры, и куртку лодочника, и то, как он оттолкнулся раньше, чем я успел задать ему ещё вопрос.
— Отсюда его как-нибудь зажечь можно? — спросил я.
— Выключатель в сарае на причале. Коли генератор ещё работает, загорится.
— Тогда пойдём к сараю. А когда придёт лодка, позаботимся, чтобы он знал, кого везёт.
Мы пошли по карнизу вокруг утёса, здоровая рука Мары лежала у меня на плечах, а свою покалеченную я прижимал к груди, и дважды она останавливалась, потому что из раны на плече в рукав начинала литься кровь, и дважды мы перетягивали её туже кусками, оторванными от моего мундира. В конце карниза к причалу поднималась лестница, мы лезли по одному и отдыхали между перекладинами, и никто не вышел нас остановить, хотя я видел лицо в окне вагонеточного сарая и ещё одно в дверях за ним.
В сарае на причале я нашёл выключатель и поднял его, и фонарь снаружи загорелся слабым оранжевым светом, который разгорался по мере того, как накалялась нить. Мара сидела, привалившись к штабелю пустых ящиков, пока я заматывал запястье последним чистым куском рубашки, и минут через пятнадцать за стеной гавани послышался мотор лодки.
Лодочник подвёл её настолько близко, чтобы нас разглядеть, и заглушил мотор, не приставая к кранцам.
— А мистер Олдрен где? — спросил он. — Он за лодкой обыкновенно не посылает, ежели сам не тут.
— Он под противовесом морской двери, — сказал я. — Можешь сойти на берег и посмотреть сам, а можешь отвезти нас на материк и рассказать полиции, что ты для него делал.
Он посмотрел вверх, на веранду, потом на людей, стоявших за вагонеточным сараем, и его искалеченная рука показалась из-под куртки и легла на рычаг газа.
— Привезу я вас этакими, пойдут вопросы, на какие я никому не отвечу так, чтоб угодить.
— Вопросы пойдут и если ты нас так бросишь. И могут показаться тебе потруднее.
Тогда он подвёл лодку к причалу.
Он помог Маре сойти в лодку здоровой рукой, а до меня старался не дотрагиваться, и когда мы отошли от причала, прибавил газу сильнее, чем по дороге сюда.
Я сунул руку под то, что осталось от мундира, и нашёл бумажный свёрток на месте, промокший насквозь, но не развернувшийся, и держал его в здоровой руке, пока лодочник смотрел на воду впереди.
Мара увидела, что я несу, и спросила, не взял ли я это у её брата.
— Это то, что я должен другому человеку, — сказал я, и она повернула лицо к материку и больше не спрашивала.
Хирург потом отнял два сломанных пальца на моей левой руке и починил в запястье что смог, и сказал мне, что я легко отделался. Мара выжила и трижды давала показания, прежде чем нашёлся человек, готовый записать их, не меняя тех мест, которые ему было трудно принять, а люди, привезённые с острова, обнаружили поразительное число способов, какими послушание мешало им знать то, что они ясно видели.
Когда поднимали противовес, меня там не было, а потом я поехал к матери Джонаса с констеблем, который остался ждать на дороге, потому что мне невыносимо было заставлять её открывать дверь двум мундирам.
Она держала тарелку для Джонаса в буфете, где хранила вещи слишком хорошие для каждого дня, и когда я сказал ей, что он не вернётся домой, она открыла буфет, сняла тарелку и поставила на стол между нами. Под ободком была щербинка, которую она трогала большим пальцем, пока я пытался объяснить, что понадобится судье и что можно будет устроить с похоронами, и она слушала не перебивая, пока я не истратил все безобидные слова, какие у меня были.
— Вы его сами нашли, — спросила она, — или кто показал вам, где он?
— Сам нашёл. Я узнал его по той отметине на руке, про которую вы мне говорили.
Она кивнула и продолжала тереть выщербленное место на тарелке, а немного погодя сказала, что, когда он в первый раз показал ей татуировку, она заставляла его прикрывать её за едой, потому что ей казалось, что это выглядит глупо.
Я сидел, пока в комнате не стемнело и она не попросила меня зажечь лампу, и так как она попросила о том, что я мог сделать, я встал и зажёг.