Работа у меня несложная. Заступаю в восемь вечера, каждые полчаса-сорок пять минут обхожу сетчатый забор вокруг ствола шахты и слежу за камерами.
Шахта заброшена с восьмидесятых. Спуск к клети запечатали, а вокруг всего этого поставили забор. По официальной версии компании, шахта истощилась и перестала приносить прибыль. Любая местная семья расскажет вам, как было на самом деле: слишком много шахтёров пропало, тел так и не нашли, и никто не хотел спускаться обратно, сколько бы ни прибавляли к зарплате.
Я не понимал, зачем заброшенной шахте такая серьёзная охрана. Но вопросов задавать не собирался: платили отлично.
Я отработал месяц и уже обзавёлся привычками. Приехал — первым делом ставлю кофе и узнаю, как дела у дневного охранника. Докладывать обычно было не о чем. Пара подростков пыталась пролезть на шахту, чтобы напиться, заходил торчок в поисках медного провода. Обычные дела для такого места.
Я как раз закончил с кофе, когда ко мне подошёл Мак, дневной охранник.
— Тут было довольно тихо. Но кое-что случилось, и объяснить я это не могу.
Он вывел меня из конторы и показал место, где сетка забора была разорвана.
— Понятия не имею, как это вышло. На мониторах я никого не видел и ничего не слышал.
Я подошёл к забору ближе и заметил, что края дыры рваные и выгнуты наружу под самыми разными углами, а весь этот участок покрыт какой-то вязкой чёрной дрянью. Вони хватило, чтобы разглядывать дальше мне расхотелось.
— На ребят с болторезом не похоже. Да они обычно и так просто перелезают.
Мы вернулись в контору и стали смотреть записи с камер за то время. Но как только мы добрались до нужной отметки, оказалось, что файла нет. Сообщение об ошибке гласило: «Файл удалён вручную».
Мак ничего не мог объяснить, сказал только, что до моего прихода ему и в голову не пришло проверить камеры. Собираясь домой, он попросил меня написать рапорт о происшествии. Он уже был в дверях, когда мы оба обернулись к шахте. По карьеру разнёсся стон старых стальных тросов. Клеть двигалась.
Когда она наконец дошла до верха, мы кинулись к мониторам. Одна камера висела прямо над входом в ствол. Там никого не было. Вниз клеть больше не пошла.
— Отмучилась, видно, старушка. Сегодня уже разок такое было. Скачок напряжения какой-нибудь. Напишешь про всё это рапорт, ладно?
Мне было не по себе, но я не возражал: хоть будет чем занять время. Я смотрел, как Мак отъезжает и пыль из-под колёс тает в ночи. Солнце село, и я стал устраиваться на долгую смену.
Едва я отправил письмо начальству, сработал будильник. Пора на первый обход. Когда я вышел из конторы, было около половины десятого. Эту работу я любил, среди прочего, за глушь: никакой засветки, на небе видно каждую звезду.
Я прошагал минут пять, не меньше, прежде чем понял, до чего неестественно темно вокруг. От фонаря в ту ночь было мало толку: уже в паре шагов его свет глотала бескрайняя темнота.
Я понял, что на небе нет ни звёзд, ни луны. И чем дальше я шёл, тем тревожнее мне становилось. Обычно слышно койота-другого, сову. А тут ничего.
Я убедил себя, что просто пасмурно, и пошёл дальше. Забор вокруг ствола тянется на два с половиной километра. Обычным шагом это минут двадцать-двадцать пять.
Я вернулся через пятнадцать. Только сел, как компьютер звякнул. Начальство, как ни странно, ответило.
«НЕМЕДЛЕННО ПОЧИНИТЕ ЗАБОР. ЕСЛИ К ВАМ ЧТО-ТО ПРИБЛИЗИТСЯ, НЕ ПОДАВАЙТЕ ВИДА, ЧТО ЗАМЕТИЛИ».
Выходить туда снова я не собирался. Пусть утренняя смена разбирается. Я устроился в кресле и одолел половину первого кофейника, когда заметил, что в контору просачивается вонь. Резкая, странно сладковатая, и с каждой минутой она крепла.
Терпеть эту вонь я больше не мог. Мне нужен был свежий воздух, и в конце концов я всё-таки решил пойти чинить забор. Я шёл и слышал только собственные шаги да стук инструментов в ящике.
Я торопился, набрал слишком много всего и в итоге выронил фонарь. Он мигнул и погас, батарейки вылетели, и всё раскатилось в разные стороны. Я резко остановился и уже хотел нагнуться, когда услышал за спиной тихие шаги. Они стихли через секунду после моих.
Я окаменел. Что-то подсказывало мне: не оборачивайся. Я включил налобник, поднял ящик и пошёл дальше к забору, бросив фонарь. На каждый мой шаг за спиной отвечал другой, всегда с опозданием в секунду-две.
Добравшись наконец до забора, я сразу взялся за дело. Вязкой дряни здесь стало ещё больше: она покрывала не только сетку, но и землю вокруг. Запах был тот же самый, что проник в контору. Я натянул перчатки, взял самые мощные пассатижи, какие у меня были, и стал загибать порванные звенья внутрь.
Я почти забыл про шаги, когда за спиной что-то шевельнулось. Вонь усилилась. Воздух стал влажным и тяжёлым. Я работал, и меня трясло. Я остро чувствовал: то, что стоит у меня за спиной, уходить не собирается.
Я почувствовал, как оно пригибается и опускается на колени позади меня. Копирует мою позу. Горячее частое дыхание коснулось шеи, и волосы на загривке встали дыбом. Я крепче сжал пассатижи. Надо было шевелиться быстрее.
Дыхание за спиной постепенно почти совпало с моим, отставая всё на те же секунду-две.
Я закончил с последним звеном и медленно встал. Оно тоже встало. Не поднимая головы, я пошёл обратно к конторе. Оно пошло следом.
Каждый мой шаг возвращался ко мне эхом. Я прибавил ходу, оно тоже. И вдруг шаги стали попадать точно в мои. Без всякой задержки.
Контора была уже видна, когда шаги пропали, и передо мной что-то возникло. Это застало меня врасплох, и отвести взгляд я не успел.
Оказалось, что я смотрю на… на себя. Или на то, что получилось бы, если бы меня кому-то описали на словах.
У него был тот же шрам на брови, что у меня (в шесть лет я упал с велосипеда). Та же щель между передними зубами. Но всё было чуть-чуть не так. Глаза посажены криво, нос слишком низко, кожа чересчур натянутая и желтоватая.
Не заметить его я уже не мог, и оно это поняло. Оно подняло руку, медленно, будто через силу, так что кожа обвисла на костях, и наставило на меня неестественно длинный палец.
— Меняемся.
Я бросил всё, что держал, и побежал. Я знал, что оно совсем близко. Копировать мой бег оно ещё не научилось, и я слышал, как оно неуклюже ковыляет, стараясь не отстать.
Захлопнув дверь и заперев её, я сполз на колени. Я слышал его прямо за дверью. Его частое дыхание ненадолго сбилось с моего.
Я глянул на камеры. В прямом эфире окутанная темнотой фигура пролезала через дыру в заборе. Толком разглядеть её на экране не удавалось, мелькали только тонкая бледная рука и блеск глаз. Оказавшись за забором, фигура выпрямилась и посмотрела прямо в камеру.
Она простояла так целую минуту, потом растворилась в темноте. Я не отрывал глаз от мониторов, и тут загорелся экран телефона.
Писал мой начальник.
«БОЛЬШЕ НЕ ВЫХОДИ НАРУЖУ. ЗАКРОЙ ВСЕ ЖАЛЮЗИ И НЕ СМОТРИ НА КАМЕРЫ. ОНО СМОТРИТ НА ТЕБЯ В ОТВЕТ».
Так быстро я ещё никогда не двигался. Закрыть жалюзи было легко. А вот выключить трансляцию не глядя оказалось задачкой.
Я подошёл к компьютеру, уставившись в пол. Нашарил мышку и стал потихоньку пробовать его выключить, ориентируясь одним боковым зрением.
Мне показалось, что получилось, но тут экран вспыхнул, и одна из камер развернулась во весь монитор. Та, что висит прямо над дверью конторы.
Оно стояло там и смотрело точно в камеру. Глаза в глаза. Я не мог отвернуться. Я попятился, упал и с треском приложился головой об пол. Последним, что я услышал, прежде чем отключиться, было «меняемссся».
Я очнулся оттого, что сквозь жалюзи било солнце, а рядом на коленях стоял начальник. Он сказал, что Мак пришёл на смену и нашёл меня без сознания. Я с его помощью поднялся, пошёл прямиком к компьютеру и первым делом попробовал найти вчерашние записи.
Меня встретило сообщение об ошибке: «Файл удалён вручную».
На плечо мне легла рука.
— Компания предпочитает решать такие вопросы внутри.
Меня отправили домой на две недели, в так называемый «отпуск по состоянию психического здоровья». По возвращении мне обещали напарника и солидную прибавку. Забор якобы починили и «укрепили». Клеть навсегда вывели из эксплуатации.
Наступил вечер накануне моего выхода на работу. Чувствовал я себя в целом нормально, если не считать шишки на затылке.
Я чистил зубы, поймал своё отражение в зеркале, и что-то в нём показалось мне неправильным. Я знаю своё лицо, я смотрю на него каждый день уже двадцать пять лет. Пропорции были какие-то не те.
Я потрогал лицо. Кожа была стянутой и сухой, как бумага. Вместо прежнего загара — болезненная желтизна. Глаза как будто ввалились и потускнели.
Я пишу это сейчас, потому что не знаю, что будет, когда завтра вечером я вернусь на работу. Отчасти мне не хочется туда идти, но нужны деньги.
Если вы это читаете, а новостей от меня так и нет, не пытайтесь ничего разузнать о шахте и не ищите это место. Что-нибудь может захотеть с вами поменяться.