Для меня больше нет безопасной гавани.
Нет такого переулка, подвала, дома, почтового индекса или страны, где я могла бы спрятаться, потому что всё, что знаю я, наверняка знают и они. И скоро они придут за мной. Остаётся только надеяться, что, когда они придут, они окажут мне милость быстрой смерти. Той же смерти, которой умерли все остальные до меня. Остаётся только надеяться, что в их глазах я, как член семьи, это заслужила. Но никаких гарантий, конечно, нет. Больше нет. После моего двоюродного брата Дэниела.
Поначалу сидеть с четырёхлетним двоюродным братом было просто лёгким способом подзаработать, но со временем это переросло в нечто большее. Тётя Агата и дядя Марк работали в странные часы, чтобы семья держалась на плаву, и на их место ставили меня, одиннадцатилетнюю. Даже в том возрасте их постоянное отсутствие казалось мне немного странным, но неловкость быстро сменилась тем, чего я никак не ожидала. Дэниел научил меня ценить семью, и каждый марафон Super Smash Bros или кассет с «Покемонами» это только укреплял. Он был моим младшим братом — братом, которого у меня никогда не было. Конечно, я никогда не говорила ему этого вслух (в семье все знали, хоть и помалкивали, что до его рождения у его матери был выкидыш), но всё равно чувствовала это сердцем. Только теперь я знаю, как глубоко чувствовал это и он.
Ему было всего семь, когда врачи диагностировали у него рак. В ту ночь Дэниел прижался ко мне и рыдал мне в плечо. Он даже назвал меня старшей сестрой: я была сестрой, которой у него никогда не было, и его единственным утешением в пустом доме. Вскоре его дни утонули во сне. Он всё время спал. Всё время привалившись ко мне на диване. Эти часы тишины подтолкнули меня связать ему что-нибудь. Получилось не очень, но этот кусок ярко-оранжевой ткани быстро стал его любимым. Мы годами укрывались им вдвоём на диване, он согревал Дэниела в самые тяжёлые дни. Но вскоре самыми тяжёлыми стали все дни.
Понемногу он угасал. В наши последние дни вместе Дэниел почти не двигался. Когда я уезжала в колледж, у него не нашлось сил попрощаться. Только слабая улыбка. Но я уезжала, зная, что всего один семестр отделяет нас от того, как мы вместе будем смотреть на снег, кружащийся вокруг рождественских гирлянд. А вместо этого я вернулась и увидела, что его дом пуст.
— Они переехали из города, там лучше лечат, — сказала мама. Тёмные окна второго этажа дома Дэниела нависали над тупиком. На ледяном ветру беззвучно покачивалась табличка риелтора. Все наши с Дэниелом годы свелись к одной короткой фразе, брошенной, едва я переступила порог, будто галочка в списке дел. Родители отказывались рассказывать больше. «Трудные времена бывают у всех, Ханна, — сказала мама за завтраком. — И совать нос не в своё дело нехорошо». Но как же Дэниел? Когда я уезжала, он был таким худым. Таким усталым. Таким опустошённым. Ему стало лучше? Так же? Или хуже? На это мне не ответили ровным счётом ничего, и ответа не будет ещё пять лет.
Сообщение от мамы: Дэниел умер вчера вечером. Ему не было больно, тётя Агата и дядя Марк ни на шаг от него не отходили.
Телефон выскользнул у меня из руки на пол. К такому моменту невозможно подготовиться. Невозможно подготовиться к потоку воспоминаний и слёз. Невозможно подготовиться к пониманию, что осталась только боль и прошлое. Невозможно подготовиться к тому, что больше никогда не увидишь лица человека.
Хоронили в закрытом гробу. На это тоже не дали никакого объяснения. Только портрет в рамке с его слабой, усталой улыбкой смотрел на нас над гробом. Вынести это было невозможно. Но я заставила себя дойти до кафедры и произнести прощальную речь о Дэниеле. Моя любовь к нему — к его улыбке, теплу, юмору, милому, кроткому нраву, — всё, что я так и не успела выразить, в тот день лилось по ритуальному залу.
Я глубоко вдохнула, вытерла глаза и медленно вернулась на свою скамью. Окинув взглядом зал и сотни глаз, смотревших на меня, я кое-что заметила. Что-то неправильное.
В тот день в зале не было печали. Ни слёз, ни всхлипов, ни малейших признаков горя. Только холодные, отстранённые глаза всей моей родни, смотревшие сквозь меня. Даже дядя Марк не проронил по Дэниелу ни слезинки. Тётя Агата просто смотрела в пол, и, пока я шла на место, на её опущенной голове были видны тёмные корни под платиновым блондом (она всегда красила волосы?). Пока служба тянулась своим чинным чередом, я всё ещё чувствовала на себе чей-то взгляд. Холодный, неотступный, буравящий мне затылок. Я сразу поняла, что это она. Мы встретились глазами, как только я вошла.
Тётя Софья нависала тенью над всей семьёй. Её редко видели, но хорошо знали. Её редко слышали, но часто цитировали. Её редко ощущали, но она всегда присутствовала. Она была вплетена в семейное древо так, как никак не вязалось с её затворничеством. Семейные сборища, праздники, поездки — ни одно не обходилось без толики её мудрости. Но, насколько я знала, в тот день на похоронах Дэниела я впервые увидела её вживую. На плече её платья поблёскивала чёрная пряжка с белой цветочной эмблемой. Её суровое молчание и холодные бледные глаза невозможно было не заметить. Такого человека запоминаешь. Запоминаешь, каково это — чувствовать на себе его взгляд.
Это ощущение не отпускало меня, когда служба закончилась и родня молча поднялась и потянулась на парковку. Мимолётный взгляд через плечо напомнил, какие пустые у тёти Софьи глаза. Даже из-за рядов движущихся голов. Я ускорила шаг через фойе, и как раз тогда тётя Агата загнала меня в угол коридора. Глаза у неё были опустошённые и широко раскрытые. Её трясло.
— Он хотел, чтобы это было у тебя, — быстро сказала она и сунула мне в руки пакет.
Тут же подошёл дядя Марк и увёл её под руку. Пока её уводили, по щекам Агаты текли слёзы.
Я заглянула в пакет, и меня встретило оранжевое одеяльце Дэниела.
Я стиснула пакет, не желая разрыдаться при родне, и пошла к машине. Глаза тёти Софьи встретили меня в зеркале заднего вида: её присутствие было ощутимо даже из дальнего конца парковки. Они не отпускали меня, пока я выезжала на дублёр, а потом исчезли, когда я свернула на шоссе. Приехав домой, я стряхнула с себя воспоминание о ней и засунула одеяльце Дэниела в шкаф. Его смерть была слишком свежей, чтобы на него смотреть. Прошла неделя, прежде чем меня разбудило новое сообщение.
Сообщение от мамы: Тётя Агата умерла. Она повесилась.
Комната вокруг меня застыла. Там, подвешенная в темноте, задушенная шоком, я первым делом подумала о дяде Марке. Это он её нашёл? Ноги, свисающие с потолка?
Я рывком встала и включила свет. Меня мутило. Я бросилась в ванную и скрючилась над унитазом, захлёбываясь ужасом. Пол кружился и плясал у меня под коленями. По лицу ползли струйки пота. Я вцепилась в сиденье и молилась, чтобы волны тошноты меня отпустили. Вдох. Выдох. Вскоре мир вокруг выровнялся ровно настолько, чтобы можно было встать. Я разрыдалась, доковыляла до шкафа и схватила единственное, за что знала, как держаться: одеяльце Дэниела.
Из него выпорхнул конверт и беззвучно опустился на ковёр.
Ханне
Я наклонилась и подняла его; большой палец дрожал, открывая клапан. Внутри было письмо:
Милая,
я хочу, чтобы ты знала: это была не я.
Поезжай на Скалистую гору.
Не дай ей тебя остановить. Пожалуйста, прости меня.
Тётя Агата
Мне вспомнились её широко раскрытые, испуганные глаза. Она оставила это для меня. Ей было нужно, чтобы я это прочитала. Но, пока я стояла под мигающей лампочкой в шкафу, пытаясь понять последние слова тёти Агаты, меня изнутри грыз тошнотворный страх. Её письмо разбередило что-то глубоко погребённое во мне. Что-то, чего я не могла знать, никогда не знала, но знала инстинктивно. Я знала, где Скалистая гора.
Она повесилась.
Мамино сообщение звенело у меня в голове, пока я в то утро ехала на запад. На запад. Скалистая гора была на западе. Место, о котором я ничего не помнила, было на западе. Но я всё равно ехала. Ради Дэниела. Ради тёти Агаты. Пока ровная прерия и фермерские угодья вскипали зубчатыми холмами и соснами, мысли у меня снова завертелись. Скручиваясь. Раскручиваясь. Выуживая что-то со дна.
Девочка. Маленькая девочка, не старше семи. Девочка с короткими светлыми волосами, зубастой улыбкой и в платье в горошек. Девочка с искривлённой ногой. Узловатой и тонкой, свисающей короче другой. С каждым километровым столбом я видела её всё отчётливее. Она была в каждой проезжающей машине, в каждом дереве, за каждым поворотом. Девочка, которую я знала — так же, как знала, что, двигаясь на запад по семидесятой трассе, доберусь до Скалистой горы. Но я не могла вспомнить, как её зовут. Я свернула на заправку, как велел мне папин голос.
«Миа, сестра пойдёт с тобой. Ханна, помоги ей».
Всё оборвалось, как бывает, когда пропускаешь ступеньку на лестнице. У меня была сестра. Миа была моей сестрой. А потом мама добавила: «Дай-ка сначала поправлю тебе платье, солнышко. Ножку надо прикрыть». Её ножку всегда нужно было прикрывать. Мама говорила, что она пугает людей. У меня закружилось перед глазами, но я вцепилась в руль и, дрожа, пыталась удержать контроль, потому что я помогла Мие выбраться из машины и шла рядом, пока она волокла ногу к туалетам. Я вытерла пот со лба и вернулась на трассу; в боковом зеркале маячил указатель: СКАЛИСТАЯ ГОРА — 160 КМ.
Призрак Мии следовал за мной через горы. Её дух ледяными волнами прокатывался по мне, и каждая волна вбивала в меня неотвратимую правду: мне лгали всю жизнь.
ВХОДЯЩИЙ ВЫЗОВ: МАМА
Я не могла тогда с ней говорить и не была уверена, что когда-нибудь смогу. Да и времени на разговоры не было: я наконец приближалась к цели.
Я знала это потому, что «Так, девочки, это уже совсем рядом. Когда приедем, нам с мамой нужно будет раздвинуть кусты, чтобы проехала машина. Но, когда мы остановимся, сидите и не высовывайтесь, пока мы не скажем, хорошо?» Я съехала на обочину сразу за поворотом и пошла по их следам, делала, как делали они, и «Запомните, девочки: кусты всегда нужно ставить обратно ровно так, как они были!» Я прокатила машину вперёд, вернула кусты на место и обернулась — я оказалась в густых вечнозелёных зарослях. Глухой гул машин, несущихся по трассе, едва пробивался сквозь листву. Возвращаясь к машине, я наступила на что-то. Странный цветок с белыми, волокнистыми, бархатистыми лепестками.
«Это эдельвейс. Они очень важны для нашей семьи, и это любимый цветок вашей тёти Софьи». Ещё несколько таких белели вдоль грунтовки, взбиравшейся на холм, маня меня вперёд. Я медленно повела машину вверх по дороге, замечая всё больше цветов. Несколько разбросанных, потом кучка, потом ещё одна, и «Так, девочки, посмотрим, сколько вы насчитаете!»
Эдельвейсы прорезали изумрудную зелень.
«Раз… два… три…»
Я сглотнула, когда показалась вершина холма. Дорога и цветы куда-то меня вели. Выбора у меня не было, только ехать дальше. Этого требовали Дэниел и Агата. И Миа тоже.
«Четыре… пять… шесть…»
Я свернула за последний поворот.
«Семь… восемь… девять…»
И выехала на вершину.
«Десять!»
Сначала показалась крыша, выползая из-за гребня. Потом камень, вздымавшийся могучими стенами среди деревьев. «Ты права, он и правда похож на замок!» Дом был в безупречном состоянии, каждый мыслимый сантиметр тщательно ухожен. «Тётя Софья любит, чтобы в доме был порядок». Это точно. Я немного сдала машину вниз по склону, чтобы её не было видно. Но вокруг никого не было. Ни машин. Ни света в окнах. Ни любопытных глаз. Я была одна.
ВХОДЯЩИЙ ВЫЗОВ: МАМА
В тот день подъездную дорожку и дорогу усеивали машины. Голоса доносились даже до улицы. Людей было так много. Неужели все — наша родня? Я подняла глаза на маму и папу. Вид у них вдруг стал грустный, будто оба вот-вот заплачут. Папа выдавил улыбку, встретившись со мной взглядом. «Пойдём, не будем заставлять их ждать».
Но просто войти я не могла. Нужно было действовать обдуманно и тихо. Я наконец поняла, что мне никогда не полагалось всё это увидеть. Быстро окинув взглядом пустое пространство вокруг участка, я поспешила к боковой стене дома. Приоткрытое окно вело на кухню. Внутри свет не горел. Я обхватила пальцами оконную раму и…
Папа открыл дверь. Все повернулись к нам. Их были десятки, может, сотня. Мама заплакала. Тётя Агата поспешила к ней и обняла.
…шагнула на кухню. Значит, тётя Агата здесь всё-таки была. В тот день, при одном только виде моей семьи, она была ещё одним скорбным лицом. Я двинулась дальше вглубь дома, и, когда завернула за угол, стены разошлись, открыв огромную гостиную. Стены сплошь увешаны портретами — десятилетия, если не века, семейной истории. Некоторые были недавними, с узнаваемыми лицами. Другие были старше даже самых старых моих родственников. Там были…
Столько людей, которых я никогда раньше не видела. Мы с Мией переглянулись. Мы ничего не понимали. Те же руки, что обнимали маму, вскоре обнимали и папу, и меня. Все были грустными. На щеках следы слёз. Я оглянулась на Мию и увидела, что она одна стоит на другом конце комнаты.
…ряды заставленных книгами шкафов красного дерева по периметру гостиной, но мне бросилась в глаза одна книга. Фотоальбом с цветочной отделкой посреди журнального столика. Я снова оглянулась через плечо, на все окна в поле зрения, и подошла. Сердце колотилось, пальцы застыли на обложке, а потом…
Миа заплакала. Одна, у края комнаты. Она машинально одёрнула платье. «Мама? — позвала она. — Папа?» Ни один из них не повернулся к ней. Она заковыляла вперёд. Я потянулась к ней, но чья-то рука (не знаю чья) меня удержала. Миа смотрела на меня широко раскрытыми глазами, слёзы стекали к уголкам открытого рта, она вот-вот закричит, — и тут тётя Софья положила руки ей на плечи. Все повернулись к ней.
…я открыла альбом. Из-под целлофанового кармашка на меня смотрела тысяча глаз. Семейный портрет, потёртый и мутный, в тонах сепии. Несколько сотен человек, выстроенных ровными рядами у кромки леса. Сплошь цилиндры, шёлковые платья и дорогие украшения. Под фотографией была подпись на языке, которого я не понимала, кроме года и места: БАВАРИЯ, 1858. Я перевернула страницу и обнаружила ещё один портрет. И ещё один. И ещё. Целый род, запечатлённый на дюжине с лишним крупных фотографий: 1861, 1866, 1874, 1881, 1885, 1894 и так далее.
ВХОДЯЩИЙ ВЫЗОВ: МАМА
Но каждый портрет чем-то отличался. Отличием, которого я сначала не заметила, а заметив, уже не могла его игнорировать. Семья…
…затихла, когда тётя Софья грациозно опустилась на колени перед Мией. Её тёплая, материнская улыбка будто высушила слёзы на лице Мии. Она убрала свои светлые волосы на место и сказала: «Миа, нам нужно сделать одно очень важное дело. Поможешь мне?» Миа повернулась к маме и папе. Папа кивнул. Мама не смотрела на неё. Тётя Софья поднялась, держа Мию за руку, и при этом её чёрная пряжка поймала свет. На ней был эдельвейс. Я попыталась пойти за ними, но папа загородил мне дорогу рукой и сказал: «Нет». Все снова заговорили между собой. Тётя Агата вывела маму из комнаты, обняв её за плечи. Я выглянула в окна, ища Мию. Её не было. Нужно было подождать несколько минут. Выждать, пока никто не смотрит, а потом пойти её искать.
…с каждым годом становилась меньше. Не резко — может, пятерых-шестерых не хватало от года к году, — но со временем несколько сотен превратились в половину. Все, кто исчезал из кадра, были детьми. Я вытащила один портрет из кармашка, чтобы рассмотреть поближе. Пальцы испачкались чёрной и красной тушью. Я перевернула его и застыла. Потом вытащила остальные. На каждом было то же. Схемы. Я перевернула…
…ручку задней двери и шагнула наружу, в душное пространство зелени и грязи. Никто не смотрел, и никто не слышал, как я ушла. Я бесшумно закрыла дверь. Сразу за домом между деревьями вилась маленькая тропинка. Где-то впереди, чуть дальше по тропинке, эхом раздавался смех Мии. Я побежала, надеясь её догнать.
…их все, разложила в хронологическом порядке сверху вниз и увидела рукописное семейное древо. Строгие рамки чёрной тушью вокруг имён и годов рождения, соединённые угловатыми ветвями, спускающимися до наших дней. Поток имён уходил дальше, чем даты на портретах. Самым старым, что я увидела, был 1691 год. И по всему древу, до самого низа, были…
…эдельвейсы. Десятки. Сотни. Повсюду, и все вели меня дальше по тропинке. Сквозь деревья доносилось мягкое эхо смешков Мии. Им навстречу поднялся другой звук. Низкий напев мелодии голосом тёти Софьи. В её песне были слова, но на языке, которого я не понимала. Мию это, похоже, не смущало, потому что с каждым шагом её смех становился ближе. Мягкие белые цветы хрустели у меня под ногами.
ВХОДЯЩИЙ ВЫЗОВ: МАМА
…яркие красные крестики. Имена, вычеркнутые из семейного древа. Десятки. Почти в каждой семье был хотя бы один. В некоторых больше. Несколько ветвей были обрублены полностью. Я содрогнулась, вглядываясь в возраст, скрытый под красной тушью. Многие из вычеркнутых так и не научились говорить. Или ходить…
…ближе к ним. Теперь я была ближе. Цветы сгущались и сливались в сплошную дорожку, ведущую к маленькой поляне. Я быстро спряталась за дерево, потому что посреди поляны были Миа и тётя Софья. Они стояли спинами друг к другу на противоположных концах и собирали эдельвейсы в букеты. По краю поляны, уходя далеко за деревья, тянулись небольшие холмики. Казалось, цветы растут прямо из них. Было как во сне. Песня тёти Софьи и тихий смех Мии освещали цветочное поле. Продолжая петь, тётя Софья медленно повернулась к Мие.
…или смеяться, или плакать, или жить. Их было так много. Я вздрогнула и оттолкнула от себя портреты, рассыпав их по полу. Я хотела уйти. Мне нужно было уйти. Но Миа заставила меня остаться. И тётя Агата. И Дэниел.
ВХОДЯЩИЙ ВЫЗОВ: МАМА
СООБЩЕНИЕ ОТ МАМЫ: Пожалуйста, ответь.
Мой взгляд вернулся к фотоальбому, теперь уже частично опустошённому, и зацепился за что-то маленькое. Что-то маленькое и бледное за пустыми целлофановыми кармашками. Я перевернула их, и меня чуть не стошнило. Я заскулила, не веря своим глазам. С отдельной страницы на меня смотрел посмертный портрет маленького мальчика.
Тётя Софья потянулась к пряжке на плече, пока Миа продолжала собирать цветы. Она сняла верхнюю часть, вынимая маленький нож. Он сверкнул в солнечном луче. Она подбиралась всё ближе к спине Мии. Песня не смолкала.
Ему было не больше семи, его лицо теперь навсегда застыло в чёрно-белом. Маленькие руки прижимали к груди эдельвейс. Под фотографией был напечатан год: «1923». Свидетельство о рождении, несколько детских фотографий и крошечный носочек дополняли страницу. «Адам. Гемофилия».
Тётя Софья подкрадывалась. Ближе. И ближе. И ближе. Миа так и не заметила, как она подбирается. Я ничего не понимала. Я не понимала, что вижу. Миа снова хихикнула.
С отвращением застонав, я перевернула страницу. Ещё один ребёнок. Девочка. «1924. Эмили. Расщепление позвоночника».
Тётя Софья опустилась на одно колено. Теперь она была прямо за спиной Мии. Она подняла нож до уровня плеча, нацелив его точно в середину спины Мии.
Ещё один ребёнок. Ещё одна девочка. «1927. Мэри. Детский церебральный паралич».
Пение продолжалось. Смех продолжался.
«1931. Ной. Сколиоз».
У меня перехватило дыхание. Руки и ноги оледенели.
«1938. Лина. Умственная отсталость».
Мне нужно было позвать её. Нужно было закричать.
«1941. 1943. 1944. 1948».
Но я не могла. Я не могла выдавить ни слова. Я смотрела, как тётя Софья стоит на месте. Клинок был совершенно неподвижен у неё в руке.
«1950. 1951. 1958. 1962».
Тётя Софья отвела руку назад в такт своей песне.
«1966. 1969. 1972. 1977».
Миа уронила цветок. Хихикнув, она подхватила его пальцами.
«1981. 1984. 1985. 1989».
Клинок чуть дрогнул в руках тёти Софьи, пока она выбирала правильный угол.
«1990. 1991. 1992. 1993».
Тётя Софья глубоко вдохнула.
«1994. 1995. 1996. 1997».
И вонзила нож в середину спины Мии. Миа вздрогнула и замерла. Лицо её обмякло. Она повалилась вперёд в траву, всхлипнула и затихла.
ВХОДЯЩИЙ ВЫЗОВ: МАМА
Я молча смотрела на фотографию Мии. «1998. Миа. Болезнь Блаунта». Родители привезли мою сестру сюда умирать. Им нужна была я, чтобы она наверняка пошла. Тяжесть семейного сговора, их жестокости, душила меня. Пока это новое понимание моей мамы, папы, двоюродных братьев и сестёр, тёть, дядь, бабушек и дедушек миллионом иголок дрожало у меня в руках, инстинкт взял своё и заставил меня открыть последнюю страницу книги тёти Софьи.
«2026. Дэниел. Лейкемия».
ВХОДЯЩИЙ ВЫЗОВ: МАМА
Я захлопнула книгу, вскочила и бросилась к двери. Ни мыслей, ни чувств, только паника и желание сбежать.
Тётя Софья аккуратно вынула нож из спины Мии и вытерла его о своё чёрное платье. Она вложила нож обратно в пряжку, всё ещё напевая.
Она повесилась.
Тётя Софья скоро вернётся.
СООБЩЕНИЕ ОТ МАМЫ: Пожалуйста, Ханна. Пожалуйста, возьми трубку.
Тётя Софья резко повернула голову ко мне. Мы обе молчали. Просто смотрели. Через миг тётя Софья встала и пошла ко мне, а я не могла говорить, потому что мне было так страшно, а потом её рука закрыла мне рот…
Я выбежала через парадную дверь и бросилась вниз по склону к машине. Поворачивая ключ в замке зажигания, я подняла глаза и увидела, что с вершины холма на меня смотрит тётя Софья. В руке у неё блестел клинок.
Дорогу оттуда я почти не помню. Вижу кадры и обрывки, но не всю картину. Паника. Рыдания. Ломлюсь сквозь кусты. Машину заносит на выезде на трассу. Стрелка тахометра в красной зоне. Съезд на другое шоссе. На юг. Дальше на юг. Быстрее. Быстрее. Часы на юг. Деревья и горные вершины сменились бежевыми песчаными просторами. Кричащий адреналин стих до глухого гула. В конце концов я съехала на песок, открыла дверь, и меня вырвало прямо в песок. Вытирая рот рукавом, я увидела это. Его подсунули под дворник, закрепили идеально ровно, а я в панике бегства его даже не заметила.
ВХОДЯЩИЙ ВЫЗОВ: МАМА
Простой белый конверт с приклеенным в уголке эдельвейсом. Я выдернула конверт и вскрыла его. Внутри была записка:
Не стоило ей тебе рассказывать.
Из-под этой короткой записки выскользнул полароидный снимок. Белая изнанка так и просила перевернуть его. Я перевернула. Я увидела только верхний уголок снимка и отпрянула. Клочья крашеных светлых волос, прилипшие к кускам раздробленного черепа. Тёмные корни. Этого хватило, чтобы понять: это тётя Агата.
Она повесилась.
Я бежала всё дальше в пустыню, пока в этом засушливом краю у меня не кончился бензин. К парковке у заправки Chevron примыкал маленький мотель. Мне нужен был бензин, и мне нужен был сон. Глубоко за полночь я смотрела сквозь потолок номера. На мои плечи легло бремя веков систематических убийств. Я знала, что облегчить его можно, только исповедав грехи моей семьи.
Но, как сказал мне снимок тёти Агаты, окно для этого закрывалось. Следующей умру я.
12 ПРОПУЩЕННЫХ ВЫЗОВОВ ОТ МАМЫ
Рассвет тихо пробрался сквозь шторы мотеля и настоял, чтобы я ехала дальше. Плеснув в лицо холодной водой, я открыла дверь, и с дверного косяка на бетонную дорожку упал ещё один конверт. Его эдельвейс унёс ветер. Выбора не было, пришлось открыть. Ещё одно письмо:
Ханна,
мне было восемь лет, когда я смотрела, как умирает мой брат.
Через несколько дней после того, как мама его родила, она позвала меня вечером в ванную. Она держала его на руках. Он был маленьким, жалким существом. Иссохшим, сморщенным, с трудом двигался и дышал.
Она опустила его в ванну. Он бился и дёргался в воде, но мама давила всё глубже. В ту ночь она научила меня песне. Песне, которую должна знать каждая мать в нашей семье. Она написана как раз для таких моментов.
В конце концов он перестал двигаться. Мама вынула руки из воды, и его крошечное тело всплыло. Мгновение он безжизненно покачивался на воде, а потом мама повернулась ко мне и сказала: «Я знаю, что это тяжело, но помни: прореживать стадо — наш нравственный долг».
Мне понадобились годы, чтобы оценить её слова, но, когда я стала немного старше, я поняла. Он бы никогда не выжил в этом мире. Унижения, позор и насмешки, которыми мир собирался его утопить, уничтожили бы его. А вместе с ним была бы уничтожена и семья. Со временем я поняла, что в ту ночь мама его спасла. Спасла от жестокости этого мира. Той самой жестокости, которую вынесли и Миа, и Дэниел.
Теперь они покоятся среди цветов.
Прореживать стадо — наш нравственный долг.
Скоро увидимся.
На этот раз к письму не было приложено фотографии, только идеально вырезанный квадратик одеяльца Дэниела. Когда он выпал у меня из рук, мне на глаза попался ещё один кусок. Самым краешком взгляда. Внутри моей машины.
Там, завёрнутые в одеяльце и рассаженные на передних сиденьях моей машины, лежали останки Дэниела, тёти Агаты и мамы.
Автор: sw_samson
Источник: I uncovered a horrible family secret. Now my life is in danger.