Я тот самый тип, который звонит с подозрительного номера. Тот, кто пытается уговорить вас перевести деньги за то, чего не существует. Я мошенник. Знаю, я мразь.
Ещё у меня десятилетний сын, его мать в реабилитационном центре, а я только что вышел из тюрьмы. Мне нужна была работа.
Сегодня утром я сел на своё обычное место в ряду компьютеров и надел гарнитуру. Компьютер тут же набрал номер.
— Алло, алло, алло-о-о-о, — пропел мужик на том конце, а потом по-детски хихикнул: — Хи-хи.
Я удивился: обычно холодным звонкам так не радуются.
— Я так рад, что вы позвонили, — сказал он нарочито театральным голосом.
Я завёл свою обычную пластинку:
— Здравствуйте, меня зовут…
— А у меня тут кое-кто, кого вы зна-а-а-аете, — перебил он.
— Пап! — закричал мой сын.
У меня упало сердце. Я посмотрел на номер, по которому звонил, но не узнал его.
— Где ты? Ты в порядке? — прошептал я в трубку, будто выдавал секрет.
— Это зависит от тебя! Это зависит от тебя! — нараспев протянул мужик.
— Если ты его хоть пальцем тронешь, клянусь…
— А-а-а, — перебил он. — Какое первое правило на работе? С клиентами не ругаться.
— Не знаю, кто ты такой, но…
— О, зато я знаю тебя, — прошипел он. — А теперь иди в кабинет у запасного выхода.
— В какой кабинет? — спросил я.
— О, ты поймёшь, — рассмеялся он. — Он мотивирующий. — Он хихикнул и повесил трубку.
Я встал и огляделся: у меня за спиной тянулся ряд кабинетов. Я сорвал гарнитуру и побежал по коридору. На одной из дверей висела картинка: мужик с перекошенным от боли лицом, рука засунута в сейф. Наверное, это должен был быть один из тех пошлых мотивирующих плакатов. Поверху неряшливо, красным мелком было написано одно слово: ЧЕСТНОСТЬ.
Я открыл дверь. Кабинет был тёмный и крошечный — может, просто кладовка для швабр. Света из коридора хватало, чтобы разглядеть посреди комнаты единственный стол и стул. На столе стояли монитор, старый телефон и маленький обогреватель. Обогреватель светился красным, и на нём было то же слово, что и на плакате, только задом наперёд. ЬТСОНТСЕЧ.
Зазвонил телефон.
Я слегка подскочил, а потом снял трубку.
— Алло? — дрожащим голосом сказал я, садясь.
Вдруг на мониторе появились два изображения. На первом — прямая трансляция моего лица крупным планом. На втором — прямая трансляция, где пританцовывает какой-то придурок.
Мужик подскочил к камере, почти уткнувшись лицом в объектив.
— Сделай для меня одну вещь — и твой сын свободен.
— Не трогай его! — заорал я.
— Пап, пожалуйста! Не дай ему сделать мне больно, — раздался голос моего мальчика.
— Не надо, пожалуйста! Я сделаю. Просто скажи, что делать, — закричал я.
— Обогреватель к лицу, обогреватель к лицу, — приговаривал мужик, прижав ладони к щекам и раскачивая головой из стороны в сторону. — Пять секунд, чтобы получилась хрустящая корочка.
Я схватил обогреватель. Он был таким горячим, что начал обжигать пальцы. Я поднёс его к лицу, боясь прижать к коже. Перевёрнутая ЧЕСТНОСТЬ тлела в тёмной комнате.
— Пап! — закричал мой мальчик. — Пап, пожалуйста!
Прозвучало это странно — точь-в-точь как в прошлый раз.
— Скорее, скорее, скорее, — дразнил мужик. — Время уходит, — сказал он голосом радиоведущего.
— Мне просто нужно время подумать, — сказал я. Я сам много раз слышал эту фразу, когда звонил людям.
— Пап!
Всё происходило так быстро. Я прижал обогреватель к лицу. И тут же заорал. Я слышал, как шипит моя плоть. Запах был ещё хуже — палёные волосы и мясо. Меня замутило, но я сдержал рвоту.
— Три, четыре, пять — сыну жизнь не отнять! — заорал мужик.
Я уронил обогреватель и посмотрел на монитор.
Мужик плясал и хлопал в ладоши.
Кожа продолжала гореть. Боль, звук, запах — это было слишком. Я потерял сознание.
Пять минут назад я очнулся в маленьком кабинете. Щека всё ещё горит. Трансляции на мониторе сменились. На первой — мой сын в своём классе, в безопасности, в школе. На второй — фотография, сделанная только что. Моё лицо крупным планом. Глаза наполняются слезами. Поперёк щеки выжжено одно слово: ЧЕСТНОСТЬ.