Звон в голове

Я не помню, когда это началось.

Говорить мне всегда было легко, пока я одна. Просто разговаривать с собой у себя в комнате, понимаете? Но стоило кому-то всерьёз ждать от меня ответа, всё тело словно запирало. Горло стягивалось в узел, и я не могла выдавить ни слова.

Родители так этого и не поняли. Они слышали, как я говорю сама с собой, и знали, что я не немая. Они просто считали меня странным упрямым ребёнком. Когда мне всё-таки удавалось что-нибудь им пропищать, для них это не было доказательством того, что я стараюсь… Для них это доказывало только одно: всё остальное время я молчу нарочно.

В школе поначалу проявляли терпение. В младших классах учителя ждали, пока я напишу что-нибудь на листочке, или давали пять минут подумать. Но надолго этого не хватило. К пятому классу всем стало плевать. Другие дети уже слышали, как я выдавливаю из себя странные натужные звуки, и находили очень смешным ставить меня в такое положение, чтобы посмотреть, как я паникую. Это не всегда была откровенная травля, скорее жутко неловкие сцены, во время которых мне хотелось провалиться сквозь землю.

А потом наступил седьмой класс, и мальчик по имени Кэм начал звать меня «Немая Молли».

Тогда я, насколько помню, впервые разозлилась по-настоящему. Очень скоро так говорила уже вся школа. Это бесило. Я изо всех сил делала вид, что меня это не задевает, но оно задевало. Я чувствовала себя сломанной. Странной. Я и была странной. Я не могла говорить.

Я часами сидела у себя в комнате и тренировалась перед зеркалом. Разговаривать с отражением получалось, но стоило выйти за дверь и попытаться сказать вслух хоть слово другому человеку, горло сжималось, глаза наполнялись слезами, и ничего не выходило.

В конце концов родители сдались. Они перестали таскать меня по гостям, чтобы меня «починить». В школе со мной больше никто даже не пытался заговорить. Я осталась совсем одна. Я разговаривала сама с собой, в одиночестве. Честно говоря, быть одной мне было не так уж плохо. Но всё равно было громко. Я была не просто одна, мне было одиноко. А одиночество было чертовски громким. Смотреть, как все вокруг смеются, проводят время вместе и живут обычной жизнью, пока я просто существую… Это было паршиво.

Мы жили в крохотной глухой деревушке. Двадцать один ученик на всю школу и человек пятьдесят на всю деревню. В основном старики, и хуже них не было никого. Они без конца твердили родителям, что я просто трудный ребёнок и что я это «перерасту». Я надеялась, что они правы, но всё равно жила как в аду.

А потом однажды ко мне подошла компания девочек.

Вела их Хейли. Она была такая красивая, и говорить ей не стоило никаких усилий. Господи, как я ей завидовала. Она сказала, что нашла на одном из библиотечных компьютеров особый ритуал, распечатала его и отдала мне. Я понимала, что они надо мной смеются. Они всё шептали что-то вроде: «Может, после этого Немая Молли наконец станет нормальной».

Я понимала, что это жестокий розыгрыш, но что-то в глазах Хейли заставило меня засомневаться. Она смотрела так серьёзно, почти как будто ей и правда не всё равно. И я согласилась. Не потому что поверила в какой-то ритуал, а потому что до такой степени отчаянно хотела, чтобы они меня приняли.

Ритуал был нелепый. Меня заставили надеть дурацкую одежду и проглотить то, что человеку глотать явно не положено. В конце они признались, что всё это время снимали меня на видео. Громче всех смеялась Хейли. Хейли и Кэм.

Но я не могла им сказать, потому что горло намертво застыло, что мне не просто стыдно. Мне было страшно до ужаса.

Прямо передо мной что-то стояло. Что-то, чего, судя по всему, не видел никто, кроме меня. Сущность. Чудовище. Демон. Оно ничего не делало, наверное, было таким же никчёмным, как я. Оно просто протянуло мне руку. По лицу у меня текли слёзы, я была раздавлена унижением, но потянулась и взяла эту руку, потому что… не знаю, было такое чувство, будто демон отражает мою собственную печаль.

А потом он просто исчез. Я решила, что он разок посмотрел, какая я жалкая, и понял, что со мной даже сделку заключать не стоит.

Позже я нашла этот ритуал на школьном компьютере и узнала, что его звали Нерит. Хейли с подружками выбрали самый тупой и нелепый ритуал, какой смогли найти, а когда видео разошлось по деревне, старики окончательно уверились, что в меня вселился дьявол. С чего бы ещё девочке проводить ритуал?

Но странное дело: после того дня мне стало всё равно. Что-то внутри просто ушло из меня.

Я больше не могла заставить себя переживать ни из-за кого. Родители перестали со мной разговаривать? Мне было всё равно. Кэм потом попытался выдавить из себя неловкое полуизвинение? Я не смогла почувствовать ничего. На выпускном, когда я шла через сцену, кто-то выставил ногу и поставил мне подножку, и я опять ничего не почувствовала.

После школы я устроилась на единственный в деревне рынок, а по сути это был просто лоток с овощами и фруктами, которые местные выращивали у себя на задних дворах.

Мне это подходило идеально. Люди показывали пальцем, что им нужно, я бросала это на весы, выползал чек, они платили и уходили. Мне не надо было разговаривать, а они и не хотели со мной говорить. Обмен без слов.

А потом однажды умер один из деревенских стариков.

Были похороны, и пришла почти вся деревня. Люди рыдали. Я не проронила ни слезинки, и не только потому, что ненавидела этого старого ублюдка, который всем рассказывал, что я одержимая. Мне просто было совершенно всё равно. Зато я заметила, как все плачут. Плакали даже мои родители. Все были так убиты тем, что их оставили.

Тогда до меня и дошло.

Наша деревня такая маленькая, что каждый раз, когда кто-то умирает, все остальные остаются страдать от потери. Это показалось мне… несправедливым.

В тот вечер я взяла в прихожей отцовскую бейсбольную биту и спустилась на кухню. Я много раз представляла себе эту сцену, но адреналин всё равно ударил в голову. Мама была в ванной, собиралась на поминки по старику. Папа ждал её в гостиной перед телевизором, который, как всегда, орал на полную громкость.

Под этот шум я подошла к нему сзади вплотную и со всей силы ударила битой по затылку.

Кровь брызнула на стену. Он страшно закричал, но из-за телевизора крик утонул в общем шуме. Прежде чем он успел что-то сделать, я ударила ещё раз. И ещё. Он был крупный мужчина, и я, честно говоря, удивилась, как быстро он перестал дышать. Адреналин влетел в кровь, как грузовик, и убить такого большого человека вдруг оказалось совсем не трудно. Я продолжала бить ещё долго после того, как он перестал шевелиться.

Остановилась я, только когда услышала за спиной мамин крик.

Она была в ужасе. Тогда я посмотрела вниз и поняла, что вся в грязной липкой крови. Мне это было ненавистно. Я была себе противна. Я не грязная… Я всегда была чистой.

Ещё больше меня разозлил мамин крик. Она была такой громкой. Жаль, что я не могла сказать ей «заткнись» столько же раз, сколько она орала на меня, чтобы я заговорила.

Я крепче сжала биту и пошла к ней. Она рванула прочь, я побежала следом. Она была довольно грузной, но паника придала ей скорости. И всё-таки недостаточно. Я догнала её в коридоре, опустила биту и била, пока она не затихла.

Странно, но мне и правда стало легче. От мысли, что родителям больше никогда не придётся горевать о чьей-то смерти… у меня было такое чувство, будто я действительно сделала доброе дело. Я им помогла. Я больше не была никчёмной…

Потом я пошла к соседскому дому. Там собралось несколько человек, мои ровесники, которые встретились, чтобы погоревать. Никто из них не слышал, как я крадусь снаружи и разглядываю тёмные пустые дома. Мне показалось ужасно смешным, что они закатили что-то вроде вечеринки, хотя им полагалось скорбеть. И меня никто не позвал, что было довольно невежливо.

А потом я поняла, что это и правда вечеринка. Они праздновали помолвку Хейли и Кэма.

Это было так странно. С какой стати кто-то станет праздновать, когда только что умер человек?

Внутри было шумно и бестолково. Я понимала, что против целой толпы от биты толку мало, поэтому прихватила во дворе у соседа тяжёлую садовую лопату. Она была такая славная, чистая, хотя мои кровавые ладони тут же опять её испортили.

Я проскользнула через заднюю дверь. Свет был приглушён, музыка гремела, так что меня никто не заметил. Никто не замечал, пока я не всадила лопату прямо в лицо Хейли.

Тогда заметили все.

Задним числом понятно, что бросаться на полную комнату людей было не самым умным ходом. Кто-то закричал и упал на пол рядом с Хейли, но другие пошли прямо на меня. Я махала лопатой как попало, стараясь никого не подпускать, и быстро сообразила, что лучше всего сначала бить по ногам или ломать шею: срабатывало безотказно.

В ту ночь они умерли все. Некоторые плакали и умоляли меня о пощаде, что вообще не имело смысла. Я же делала это не из мести… Я делала это, чтобы им больше не пришлось грустить. Разве это не очевидно?

Ну и ладно. Какая разница. (Только не ей, ей всё равно.)

После этого я проверила каждый дом, просто чтобы убедиться, что никто не остался. Остальных взрослых нигде не было, пока я не заглянула в дом умершего старика. Они все набились туда и рылись в шкафах в поисках ценностей, которые старик им наобещал. Мои родители тоже должны были там быть, но они были немного заняты дома.

Дом был полон, все орали и переворачивали вещи. Стоял такой гвалт и хаос, что никто не услышал, как я в подвале ударила лопатой по газовой трубе. Они не услышали, как я вышла, и уж точно не учуяли газ до того, как кто-то внутри закурил.

Мне даже не пришлось больше ничего делать. Дом просто взлетел на воздух.

Я думала, что это все, но потом увидела, что в одном из домов в конце дороги ещё горит свет.

И я пошла туда. Было слышно, как льётся вода: он принимал душ. В нашей деревне никто никогда не запирал двери, так что я просто вошла с чёрного хода. На диване я нашла одну из таких декоративных подушек, у которых к уголкам пришиты крохотные металлические бубенцы. Мне нравились эти подушки… Они напоминали мне рождественские украшения. Мне не хотелось опять разводить кровавую грязь, и я решила попробовать по-другому.

Пока я ждала, чёлка у меня прилипла ко лбу, склеенная жиром и засохшей кровью. Кэм вышел в одних спортивных штанах и сел на диван смотреть телевизор.

Я бросилась на него и прижала подушку к лицу. Он даже не понял, что случилось. Он бешено бился, но я навалилась ему на грудь всем весом, чтобы удержать. Он вцепился в подушку, пытаясь её сорвать, а я вдавливала её изо всех сил. Я не хотела, чтобы он мучился или грустил, даже если он этого заслуживал. Никто не заслуживает, чтобы его оставили одного только из-за моих мелких обид.

Я давила всё сильнее и сильнее, пока Кэм не сумел оторвать от угла подушки один из тяжёлых металлических бубенцов и не вогнал его мне прямо в висок.

По лицу разлилась ослепительная боль. Бубенец был цельнометаллический, и глаза мне сразу залило кровью. Звон в голове стоял такой, что меня затошнило. Навернулись слёзы, я отшатнулась и выпустила подушку. Этой доли секунды ему хватило, чтобы сбросить меня, вскочить и с криком выбежать через парадную дверь.

Голова кружилась, в глазах двоилось. Какое-то время я просто сидела и думала, что всё это была дурацкая затея и надо просто лечь спать. Но так было бы нечестно: бросить Кэма одного просыпаться посреди всего этого горя.

Поэтому я подняла с его крыльца тяжёлый декоративный камень и потащилась за ним по подъездной дорожке. Я двигалась так медленно. Боль была невыносимой. Слёзы мешались с кровью на лице, и я шептала: «Прости… Прости, пожалуйста…»

Мне было жаль, что я не сумела убить его достаточно быстро и теперь ему придётся увидеть всех мёртвыми.

Кэм стоял прямо под единственным в деревне работающим фонарём и звал на помощь. Когда он обернулся и увидел, как я ковыляю к нему, на лице у него появилось облегчение. Видимо, в темноте, под подушкой, он не разглядел моего лица.

— В деревне убийца! — закричал он в панике. — Надо убираться отсюда!

Я подняла на него глаза и прохрипела шёпотом:

— О чём ты? Какой убийца?

Кэм застыл на месте. То, что я заговорила, сбило его с толку гораздо сильнее, чем всё происходящее. Он забормотал, как рад, что со мной всё в порядке, и что надо найти телефон и вызвать полицию. Он пошёл ко мне и совершенно не замечал тяжёлого камня, который я держала в опущенной руке.

Как только он подошёл на расстояние вытянутой руки, я размахнулась и ударила его камнем прямо по лбу. Точно так же, как он меня.

Он рухнул на асфальт, крича и плача. Я ударила снова, потому что была милосерднее, чем он. Я не собиралась заставлять его мучиться. Я била снова, и снова, и снова, пока его голова не перестала быть головой.

Я встала, швырнула камень в траву и села на бордюр под фонарём.

Через какое-то время мне стало скучно. Я просидела там несколько часов, но веселья в этом было мало. Теперь я была одна, но одиноко мне не было. И громко тоже больше не было. Было так тихо. Было… красиво.

Когда начало всходить солнце, я ушла в лес и села на камень смотреть на птиц и белок. Было красиво. По-настоящему красиво.

Потом я услышала, как среди деревьев хрустнула ветка.

Я слишком резко повернула голову, и череп прошило болью: бубенец всё ещё сидел глубоко во лбу, и вытащить его я не могла. Болело ужасно, а звон в голове оглушал. Слёзы потекли по лицу, я сжала виски ладонями и тут заметила, что под фонарём стоит высокий белый человек без лица. Он посмотрел вниз, на то, что осталось от Кэма, а потом перевёл взгляд на меня.

Я не шевельнулась. Мне было страшно до ужаса, и в то же время я не чувствовала вообще ничего. Я снова повернула голову, бубенец зазвенел у меня в ухе, с подбородка капала кровь.

Безликий вышел из света и подошёл ко мне. Он протянул руку, совсем как демон из ритуала.

Я её взяла. Не потому что он выглядел печальным и не потому что я отчаянно чего-то хотела. Я взяла её, потому что захотела. Я больше не была Немой Молли. Я хотела быть тем, что у меня внутри. Я хотела быть Нерит, потому что Нерит теперь часть меня, а я часть её.