Вот уже несколько лет внуки просят меня записать эту историю, чтобы она сохранилась. Я рассказывал её почти каждый год — сначала детям, потом внукам. Жена закатывает глаза и уверяет, что всё это было не более чем недосыпом и живым воображением. И всё же я знаю, как было на самом деле.
Стоял промозглый декабрьский вечер. Весь город окутал болезненный смог цвета мокроты. Он заслонял слабое зимнее солнце, и дальше чем на пару шагов ничего не было видно. В те дни такая погода была не редкость, и всё же я её терпеть не мог.
Жена тогда была ещё только моей невестой, и, пока я собирал чемодан, она подобрала мне толстый шерстяной костюм и шарф, умоляя беречься и не подхватить воспаление лёгких. Предыдущей зимой я как следует напугал всех болезнью, и по дороге на вокзал это не шло у меня из головы.
Это была моя первая работа после университета — страховая фирма для особенно состоятельных клиентов. Я ехал в Кент лично, на встречу следующим утром: компании не удалось в такой короткий срок найти свободного представителя. Будучи молодым и стремясь угодить, я вызвался сам.
Бронь гостиницы и дорогу от вокзала я записал и положил в нагрудный карман — записала их мне невеста, знавшая, что я бываю забывчив и рассеян. Не ведая, что меня ждёт, я вышел в смрадный жёлтый туман. Ходил я тогда быстро, длинным размашистым шагом молодого человека, у которого вся жизнь впереди.
На вокзал я пришёл с большим запасом времени, так что купил газету и пирог со свининой и съел его в ожидании. На провонявшем, промёрзшем вокзале я заметил одну вещь: там было очень тихо. Служащий, чьё лицо скрывала створка билетной кассы, сказал мне, что поезда опаздывают и люди добираются другим транспортом.
И всё же я видел лишь горстку мужчин, одетых для работы почти как я. Несколько семей или пар, которые приглушённо переговаривались в неподвижном воздухе. Туман скрадывал их так сильно, что они казались скорее мимолётными тенями, чем людьми из плоти и крови.
Наконец пришёл поезд, паровоз с осевой формулой 4-6-2 и плоской крышей. Тогда он ещё не был старым, но строили его в тяжёлые военные годы, а с тех пор столько городских линий электрифицировали, что он казался почти пришельцем из другого времени. Пока я устраивался, кондуктор прокомпостировал мой билет.
Я сел в один из передних вагонов, весь в дереве и плюшевых сиденьях, и там тоже оказалось удивительно тихо: лишь несколько пассажиров сидели и смотрели в окна. Никто не обратил на меня внимания. Тёплый, уютный запах трубочного табака сменил сырую вонь города. Раз уж вагон был почти пуст, я устроился на двух сиденьях друг напротив друга, поставив чемодан рядом, — чтобы можно было положить ноги и немного вздремнуть.
Раздался свисток, зашипел пар, заскрежетал паровоз, тяжело выползая со станции, и я действительно закрыл глаза и проспал какое-то время.
В какой-то момент я вздрогнул и проснулся; за окном не было видно ничего, кроме клубящейся темноты, и не было слышно ничего, кроме мерного стука и пыхтения поезда. В вагоне по-прежнему было тихо, никого не видно, и всё же мне стало тревожно, почти не по себе. Слегка встревоженный и уже не в силах уснуть, я взял газету и встряхнул её, раскрывая.
Она меня мало интересовала. Покупать газету было просто привычкой, доставшейся мне от отца. Я всегда читал только заголовки. Архиепископ произнёс какую-то речь. Погода, разумеется, была главной новостью: говорили, что это самая холодная зима за много лет.
Меня вспугнул какой-то звук. Кто-то надо мной откашлялся. Я поднял глаза: мужчина в костюме и шляпе, с усиками и натянутой улыбкой, выжидательно смотрел на мои ноги, всё ещё лежавшие на сиденье.
— О, прошу прощения, — сказал я, убирая ноги с сиденья напротив, и мужчина изящно сел.
Я попытался вернуться к газете, но чувствовал, что мужчина на меня смотрит.
— Ужасная погода, — сказал я.
— Отвратительная, — согласился он.
— Что ж, нужда заставит, а?
Он кивнул, глядя на меня тёмными глазами. Мне почему-то захотелось завязать настоящий разговор, что было совсем на меня не похоже. Костюм у него был чёрный, как и рубашка, и галстук. Аккуратные усики дрогнули в улыбке, когда он заметил моё любопытство.
— Похороны? — спросил я.
Мужчина вздохнул.
— Трагический несчастный случай.
Я кивнул.
— Соболезную. Родственники?
— По правде говоря, я никогда с ними не встречался. Можно сказать, по работе.
Я понял.
— У меня тоже. Еду на встречу с клиентом. Страхование. — Я немного подумал, какая работа может заставить человека явиться на похороны клиента. — Вы, случаем, не страхованием жизни занимаетесь?
Мужчина приподнял бровь.
— В некотором роде.
— Рыбак рыбака видит издалека. Я, правда, страхую имущество, а не людей.
— Когда долго работаешь в этом деле, всё как-то сливается. Люди и имущество.
— Неприятная мысль. Значит, вы давно этим занимаетесь?
Мужчина посмотрел на меня своими чёрными глазами, будто оценивал, чего стою я сам.
— Да, — сказал он. — Очень давно.
Я кивнул и снова взглянул на его лицо. Простой, самый обыкновенный с виду человек. Ничем не примечательный. Ему могло быть лет тридцать, а могло быть и пятьдесят. И всё же при всей его заурядности в нём было что-то едва уловимо поразительное, что-то почти знакомое.
— Послушайте, мы с вами нигде раньше не встречались?
— О нет.
— Вы уверены? — не отставал я. — В вас есть что-то ужасно знакомое.
— Боюсь, это совершенно невозможно.
— Значит, вы не из здешних мест?
Он поджал губы, раздумывая.
— Пожалуй, что так.
— Может, ваше лицо было в газетах?
— Меня никто никогда не фотографировал. — На миг он прищурился. — У меня отличная память на лица. Уверяю вас, до этой поездки мы не были знакомы.
Держался он не грубо и, похоже, не обижался на мои неуклюжие расспросы. Этот незнакомец меня странным образом занимал, и я чувствовал потребность в нём разобраться, хотя никакой загадки, в которой нужно было бы разбираться, он не загадывал.
— Тогда прошу прощения. Вам часто такое говорят? — спросил я.
— Часто.
— Что ж, — улыбнулся я, — значит, просто знакомое лицо?
Он кивнул.
— При моей работе людей это, как ни странно, успокаивает.
Мне это показалось разумным.
— Наверное, кто-то знакомый — это своего рода оливковая ветвь, при всех-то волнениях.
— Волнениях? — переспросил он.
— Конечно. Страхование жизни, близкие родственники, смерть и вся бумажная волокита, что к ней прилагается. Помню, когда умерла тётя. Сплошные волнения.
Мужчина какое-то время задумчиво молчал. Он отвернулся от меня и стал смотреть в окно, на чёрную стену тумана, на пустоту за стеклом. Даже огни проплывающих фонарей и домов, которые там наверняка были, не могли пробиться сквозь обволакивающую мглу.
Я вернулся к газете, собираясь посмотреть спорт, но не мог сосредоточиться. Любопытство моё было разбужено.
Я хотел было возобновить разговор, но поймал незнакомца на том, что он наблюдает за моим отражением. Будто ждал, зная, что я захочу продолжить.
— Итак, — начал он, — вы считаете, что смерть — это волнительно?
— Безусловно, для тех, кто остаётся.
Он отвернулся от окна и снова посмотрел на меня.
— Ну, это само собой. — Он взял свой портфель, тусклый и простой чёрный, стоявший рядом, открыл крышку и стал просматривать содержимое. Бумаги, без сомнения.
Помолчав, он продолжил:
— Простите за мрачный вопрос: вы часто думаете о смерти?
— Редко, — честно ответил я.
— Как думаете, почему? Страх? Неловкость?
Я несколько опешил.
— Пожалуй, ни то ни другое. Просто размышлять об этом кажется непрактичным.
Мужчина всё ещё смотрел в свой портфель, что-то читая, склонив голову набок, будто бумаги лежали у него поперёк.
— Вот как? Любопытно. Как только смерть ни называли, но «непрактичная» — это редкость.
Я пожал плечами.
— Либо я жив, и тогда смерть — не проблема, либо я мёртв, и тогда сколько ни думай, ничего не изменится.
Мужчина отрывисто рассмеялся — высоким, грубоватым смехом. Он снова поднял на меня глаза, сияя улыбкой, и захлопнул портфель.
— Как забавно, — сказал он. — Полагаю, вы человек не религиозный?
— Нет. Ни в каком сколько-нибудь важном смысле. Я допускаю, что после смерти что-то есть, но раз узнать это можно, только умерев? — Я развёл руками. — Вряд ли стоит об этом думать.
На лице незнакомца разлилось удовлетворение.
— Хорошо сказано, хорошо сказано.
Он наклонился ближе.
— Но тут возникает вопрос. А если вы столкнётесь с доказательством?
Я немного подумал.
— То есть, — предположил я, — если передо мной явится Бог?
Мужчина кивнул.
— Что-то в этом роде, да.
Я откинулся на спинку сиденья.
— Что ж. Я не против менять взгляды, когда мне предъявляют доказательства. В такой ситуации я, наверняка, передумал бы.
— А если вы столкнётесь со смертью?
— Простите?
Мужчина облизнул губы.
— Что, если смерть — не тот далёкий выбор из двух, что вы так увлечённо описали, а нечто прямо перед вами? — Он наклонился ближе. — Если явится некое существо и скажет, что вы умрёте. Быть может, сегодня же. Что бы вы сделали?
— Какое неприятное предположение. Наверное, продолжил бы своё дело.
— Продолжили? Умирать?
— Жить, — поправил я. — Ваше предположение, может, и не из двух вариантов, но в нём всё равно есть определённость. Если мне суждено умереть, как вы сказали, сегодня же, что ещё я могу сделать? Бегство и прятки ничего не изменят. Я бы занимался своими делами и позволил всему идти своим чередом.
Мужчина покосился на меня.
— Весьма своеобразный взгляд на смерть.
Я фыркнул.
— А что ещё мне оставалось бы?
— Большинство умоляло бы, упрашивало. Пыталось бы договориться. Предлагало бы вместо себя кого-то другого. Что-то в этом роде.
— Как малодушно. Но вы же сказали, что это предрешено. Что бы это изменило?
Мужчина пригладил усики.
— Ничего, разумеется. Но большинство людей чувствуют потребность хоть что-то предпринять. Утопающий тянет за собой других, пытаясь спастись.
Я наконец сложил газету и положил её на свой портфель рядом.
— Значит, смысла нет. Мой отец служил в Северной Африке. Это у меня от него, естественно. Он видел, как здоровые люди падали замертво посреди разговора в засадах, как танки получали снаряд невесть откуда и за мгновения сгорали. Он усвоил, что жизнь можно отнять в один миг. — Я смотрел в пустоту за окном. — Нет смысла волноваться, нет способа выторговать.
— Увлекательное мировоззрение. По моему опыту, как раз солдаты часто цепляются за жизнь сильнее других. Позвольте зайти с другой стороны, — сказал он. — Допустим, вы оказались лицом к лицу с собственной кончиной. Бог, дьявол, кто вам больше нравится, является к вам перед неминуемой смертью.
— Хорошо.
— И это существо велит вам оправдаться.
— Оправдаться?
Мужчина энергично закивал.
— Да. Существо говорит, что вы можете выжить, если приведёте вескую причину, оправдание, почему вы заслуживаете жить. Оправдайтесь.
Я долго думал.
— Я бы ничего ему не дал, — заявил я.
— Ничего?
— Ничего, — продолжал я. — Скажем, прямо сейчас в этом вагоне есть другие люди, и наверняка кто-то из них моложе, или перспективнее, или умнее, или добрее меня. Я не мог бы с чистой совестью поставить себя выше них.
Мужчина недоверчиво уставился на меня, приподняв брови.
— А ваша невеста? — спросил он.
— Было бы тяжело, но я уверен, что у неё есть всё, чтобы прекрасно жить и без меня.
— Вы бы и пальцем не пошевелили, чтобы спасти свою жизнь?
Я провёл языком по зубам, обдумывая.
— Бороться за жизнь — одно, а неверно расхваливать себя перед высшим существом — совсем другое. Я знаю себе цену, и она в лучшем случае средняя.
— Англичане, вечно такие благородные в своём самоуничижении. Вы не стали бы ни умолять, ни торговаться, ни отстаивать свою жизнь.
Незнакомец снова полез в портфель.
— Не подскажете, который час?
— Конечно. — Я взглянул на часы. — Семнадцать минут седьмого вечера. А что?
Мужчина улыбнулся:
— Превосходно.
Он достал из портфеля что-то маленькое и снова захлопнул его.
— Попробуем иначе. Итак, вы не стали бы умолять сохранить вам жизнь?
— Нет, — согласился я.
— Что ж. А вы азартный человек?
— В каком смысле? — спросил я. — Игр и скачек я не люблю. Но время от времени не прочь заключить дружеское пари.
— Значит, если ваша жизнь будет зависеть от пари, вы на него пойдёте?
— Пожалуй. В таком случае есть шанс, а шансом стоит воспользоваться.
Мужчина снова поджал губы.
— Я не учёл ваших… своеобразных качеств. Видите ли, большинство людей перед лицом смерти идут путём чувств, а не логики. Большинство умоляют и упрашивают, потому что думают, будто есть выход — воззвать к лучшим сторонам натуры.
— Сомневаюсь, что у смерти есть лучшие стороны.
Мужчина кивнул, улыбаясь.
— Грубовато. Но совершенно верно. Смерть есть смерть, только и всего.
— И?
— И, может, в отношении пари вы окажетесь чуть азартнее?
Я усмехнулся.
— Я не из тех, кто садится играть в карты с дьяволом, если вы об этом.
— Нет, — уступил мужчина, — это я вижу. А как насчёт этого?
Незнакомец протянул руку, и на ладони у него лежала маленькая плоская золотая монета. На одной стороне — голова какого-то древнего короля. Он перевернул её, показав на другой стороне рельефного ворона.
— И? — спросил я.
Поезд больше не двигался. По правде говоря, он уже довольно давно не издавал ни звука и не вздрагивал от хода.
— Всё очень просто, мистер Лэсситер. Выбирайте. Орёл или решка. Выиграете — будете жить. Проиграете — умрёте.
Всё вдруг встало на свои места. Он знал моё имя. У меня перехватило дыхание, я задышал часто, волосы на шее встали дыбом, а на лбу выступил пот.
— О, — только и смог сказать я.
На лице незнакомца мелькнуло понимание.
— Кажется, вы неверно оценили сегодняшние события, мистер Лэсситер.
— Э-э, да.
— Что ж… будьте добры, выбирайте.
Я едва мог думать, когда он подбросил монету в воздух. Тонкий золотой кружок вертелся и вертелся. Казалось, время бесконечно замедлилось, пока монета падала обратно на запястье мужчины.
Спустя, как мне показалось, час — час, который показался слишком коротким, — монета упала, скрытая под его ладонью.
— Ну?
Сердце колотилось о рёбра, как дятел о дуб.
Я сглотнул.
— Решка.
Мужчина убрал руку, открыв ворона.
— Отлично. До свидания, мистер Лэсситер. Надеюсь, при следующей нашей встрече вы будете чуточку догадливее и капельку азартнее.
Я поднял глаза, чтобы ответить.
И обнаружил, что стою на платформе с багажом в руке. За городом туман почти рассеялся, а вокруг сновала огромная толпа шумных людей. В конце концов, был вечер буднего дня. Вывеска надо мной подтверждала, что я прибыл куда надо.
Пока толпа толкала и тянула меня, я достал из нагрудного кармана записку с дорогой и попытался сориентироваться, пока людской поток выносил меня с вокзала.
«Девяносто погибших: страшное крушение поезда в тумане». Таким был заголовок на следующий день. Саму статью я, впрочем, читать не стал. Я всегда читаю только заголовки.
Автор: Cultural-Flow-9395
Источник: The Man on the Train