Предупреждение: домашнее насилие
В лесу живёт ведьма. Никто не знает, сколько она там пробыла, наблюдая за нами из темноты. Известно лишь одно: если тебе нужно что-то сделать — то, с чем никто не может помочь, то, что ты сам не в силах сделать, — ты идёшь в лес, к ведьме.
Но найти её непросто. Ведьма ценит уединение. Можно бродить по лесу днями и не увидеть ни единого её следа. Можно разбить там лагерь на недели — и в награду получить лишь проблеск седых волос, дочиста обглоданную тушку какого-то зверя или жестокий смех, разносящийся по ветру.
Те, кто утверждает, что видел её, говорят: ей нужно что-то предложить. Не деньги — что-то другое, о чём они отказываются говорить. Те же, кто действительно с ней встречался, это опровергают: ведьма сама выбирает, кому помогать. Она должна захотеть тебе помочь. Можно принести ей любые богатства — деньги, вино, документы на землю, — но что бы ты ни принёс, она всё равно откажет.
Паре, которая не могла завести ребёнка, она отказала.
Мужчине с больной печенью она отказала.
Женщине, терявшей зрение, — отказала.
Ведьма просто ускользала обратно в тень, кутаясь в неё, точно в плащ.
Это была не просто обида — все они описывали ведьму совершенно одинаково.
Маленькая пожилая женщина, босая, в лохмотьях, с длинными седыми волосами, блестевшими в лунном свете, точно шёлк.
Ведьма была странным, переменчивым существом. Те немногие, кому она всё же помогла, помалкивали об этом. Сколько бы их ни упрашивали, они отказывались рассказывать о своей встрече с ней. Мужчина, к которому вернулся слух, просто не обращал внимания на мольбы отчаявшихся.
Как это всегда бывает, пополз слух, что на них лежит проклятие. Слух, что цена за помощь ведьмы куда выше, чем кто-либо готов заплатить.
Вскоре любое упоминание слова «ведьма» превращало тебя в изгоя. Косой взгляд в сторону леса вызывал неодобрительные хмурые взгляды, а любого ребёнка, замеченного играющим у деревьев, тут же награждали подзатыльником.
Время шло, разговоры о ведьме утихли, но забыта она не была. Доказательство я видела своими глазами — босые следы на снегу, чуть тронутые красным. Нет, ведьма всё ещё была там, и я собиралась её найти. Может, это и бессмысленно, я знаю, но попробовать была обязана. Другого выбора у меня не было.
На выходные я осталась одна. Лучшего момента могло и не представиться.
И всё же, стоя у опушки леса и глядя в бесконечную чёрную пасть теней, я замешкалась. Если я пропаду — станет хуже. Если ничего не сделаю — станет хуже наверняка. Я глубоко вдохнула — ночной воздух пах влажной землёй. Поправив рюкзак на плечах, я проглотила страх и шагнула вперёд, прямо в пасть зверя.
Едва войдя в лес, я почувствовала, будто отяжелела, словно на меня набросили тяжёлое одеяло. Тишина стояла плотная, ни звука — даже птицы не пели. Как ни странно, это успокаивало. Веточки хрустели под ботинком, точно хрупкие кости. Чувство вины за то, что я нарушаю лесной покой, поднялось во мне, будто желчь. Извинение уже вертелось на языке, прежде чем я вспомнила, что я одна — извиняться было не перед кем. Моё слабое, тихое «простите» упало на землю, точно мёртвая птица.
Я шла ровной линией, каждый треск и хруст заставлял меня вздрагивать, раздражая и без того ноющее тело. Поднялся ветер, деревья зашумели тихим ропотом, этот новый звук неотступно следовал за мной. Пальцы онемели, лицо давно уже ничего не чувствовало. Лямки рюкзака врезались в плечи, мне уже хотелось сесть и отдохнуть — глаза так и цеплялись за подходящие для этого брёвна. Но я отказывалась замедляться, даже когда боль побежала вниз по ногам, острая, стреляющая, расходящаяся от бёдер. Я шла дальше.
Несмотря на слои одежды, меня всё равно пробирала дрожь. Дело было не только в холодном ветре — дело было в глазах. Я чувствовала, как из темноты за мной следят, отслеживая каждое движение. Я пыталась не обращать на это внимания, но тут меня осенила мысль. Дыхание участилось, я остановилась и повернулась к темноте.
«И-извините», — прошептала я, и в тишине ночи мой шёпот прозвучал, точно раскат грома.
«П-простите за вторжение, я не задержусь, мне просто нужно поговорить с ведьмой, пожалуйста».
Среди шелестящих кустов что-то моргнуло. Пара золотистых глаз уставилась на меня, будто оценивая, а потом бесшумно отступила обратно во тьму. Оставив меня одну.
Чёрные деревья возвышались надо мной, тонкие ветви тянулись к небу, точно когти. В редких просветах виднелось хмурое, затянутое тучами небо. Оно темнело с каждым ударом моего сердца. Придётся ли мне заночевать здесь? Джону это не понравится, но я была готова и к этому. Громоздкая палатка, которую я взяла с собой, упиралась мне в спину при каждом шаге. Может, остановиться и разбить её, пока ещё есть свет?
Пока я колебалась, замедляя шаг, снова мелькнули те золотистые глаза — они следили за мной из зарослей. Я остановилась — глаза тоже замерли.
У меня пересохло во рту. «З-здравствуйте?»
Золотистые глаза моргнули в ответ, и не успела я сказать что-то ещё, как куст затрясся, и что-то выпрыгнуло прямо мне на дорогу. Я отскочила с криком, зашипев, когда это движение отозвалось болью в моих ушибах. По инстинкту я закрыла лицо руками. Ничего не произошло, и я выглянула сквозь пальцы.
Передо мной стояла лиса, её тёмная шерсть сливалась с темнотой вокруг. Она моргнула, глядя на меня снизу вверх, склонив голову набок, точно любопытный пёс.
«О, эм, привет?» — глупо сказала я, протянув руку, наверное, чтобы погладить её, но остановилась, когда лиса оскалила клыки. Я сжалась в комок, поток извинений хлынул с моих губ. Перед глазами мелькнули эти клыки, вонзающиеся в открытую кожу и разрывающие её. Такими темпами у меня скоро совсем не останется неповреждённой кожи.
Но вместо этого лиса тявкнула — коротко, но достаточно резко, чтобы привлечь моё внимание. Я снова выглянула сквозь пальцы, точно ребёнок. Лиса тявкнула ещё раз, переминаясь с лапы на лапу. Кажется, она хотела, чтобы я пошла за ней.
Не видя другого выхода, я так и сделала. Лиса двигалась быстро и уверенно, петляя среди зарослей, недовольно фыркая, когда я не поспевала за ней. И всё же внутри меня забурлил детский восторг — я шла за лесным зверем, точно в сказке. Спотыкаясь следом, я цеплялась за корни, а ветки хлестали меня по лицу. Одна задела щёку, прямо по свежему синяку, расцветавшему вокруг глаза. От удара накатила новая волна боли, но я проглотила её. Почувствовав на себе те золотистые глаза снова, я кивнула, показывая, что всё ещё иду следом. Лиса вспрыгнула на бревно и заскулила, когда мне никак не удавалось повторить это движение.
Чем глубже я забиралась, тем сильнее становился запах влажной земли. Он липнул ко мне, будто дым, вызывая кашель. В конце концов мы вышли на поляну — идеальный круг с единственным замшелым бревном. Лиса подскочила и грациозно вспрыгнула на бревно, её пушистый хвост покачивался туда-сюда, точно неторопливый маятник. Я, прихрамывая, шагнула вперёд, растерянно оглядывая опушку в поисках хоть какого-то знака ведьмы.
Ничего.
Только деревья, трава и одинокая лиса, её рыжая шерсть пылала, точно огонь. Погодите, что-то было не так.
Не успела я об этом задуматься, как лиса исчезла. Рыжее пламя, поглощённое тенями. Стоило ли идти за ней? Нет, колючие кусты были слишком густыми. Слишком густыми, чтобы сквозь них смогло пробраться хоть какое-то существо. Я огляделась, ожидая знака или ещё одного тявканья, но в ответ была лишь тишина. Та напряжённая тишина, что бывает, когда затаиваешь дыхание. Я села на бревно — мох оказался мягким, будто подушка. Мышцы наконец расслабились. Я сгорбилась, опершись локтями на бёдра. Посмотрела на свои руки — от холодного ветра пальцы скрючились, точно у старухи. И даже подрагивали, как у неё. Я вздохнула — лямки врезались в плечи. Вздохнула снова.
Что я вообще здесь делаю?
Иду в гости к ведьме, чтобы решить свои проблемы — это не сказка, как бы мне этого ни хотелось.
Мне предстоит промёрзнуть всю ночь в тёмном лесу, ускользнуть обратно до восхода солнца и ждать возвращения своих мальчиков. И ничего не изменится. Мне снова придётся иметь дело с ним. С его лязгающими зубами и руками, сжатыми в кулаки.
Мне нужно было найти эту ведьму.
Тявканье вырвало меня из этого водоворота мыслей, я резко обернулась, ожидая снова увидеть лису.
Это была не лиса.
Из-за бревна, всего в паре сантиметров от моего колена, на меня смотрело длинное бледное лицо. Глаза и рот у него были чёрными, растянутыми в беззубой улыбке. Оно с любопытством разглядывало меня снизу вверх. Я вскочила с криком.
Бледное лицо просто наблюдало за мной, единственным признаком жизни было медленное моргание. А потом, движением, которое я не могу описать, лицо всплыло вверх, покачиваясь, будто воздушный шарик. Вокруг него клубились тени, ниспадая с него, точно плащ. Я ожидала, что существо нависнет надо мной, но голова остановилась чуть ниже уровня моей груди.
«Ну как, милая?» — раздался скрипучий голос. Я моргнула, и за этот короткий миг лицо изменилось. Теперь передо мной была старуха — приземистая, иссохшая, лицо её тонуло в морщинах, чёрные глаза почти скрывались под толстыми складками кожи. Она смотрела на меня снизу вверх глазами, похожими на мрамор. Смысл вопроса дошёл до меня, только когда холодная рука коснулась моего плеча. Бумажно-белая, тонкие, костлявые пальцы легли на плечо — не сжимая, просто лёжа сверху.
«Э-э, здравствуйте...» — ответила я пересохшим ртом. «Простите за беспокойство».
У меня было чувство, что я знаю, кто это, но не хотела делать поспешных выводов — вдруг оскорблю случайную старушку.
«Ты здесь одна?» — спросил голос. Пальцы на моём плече были испачканы чем-то тёмным, грязь под ногтями лежала чёрными полумесяцами. От них исходил странный запах.
Желание солгать мелькнуло и тут же пропало. «Да, я одна».
Выражение лица старухи не изменилось. Рот у неё выглядел неровным, будто грубый надрез на картофелине. Он растянулся в широкой улыбке, обнажив редкие жёлтые зубы.
«Хорошо, хорошо», — её кривая улыбка не дрогнула, — «я не люблю много компании».
Ком страха подступил к горлу.
«Вы... то есть, вы...?» — я не смогла заставить себя произнести это слово. Старуха издала звук, похожий на звон бьющегося стекла.
«Да, я ведьма».
Меня захлестнуло облегчение, но страх никуда не делся. Первое препятствие я преодолела, но поможет ли она мне?
Я пошла за старухой. Она держала руки вытянутыми, пальцы скользили по шелестящей листве. Она не спешила касаться каждого ствола, губы её беззвучно шевелились в молитве. Не могу утверждать наверняка — возможно, дело было в темноте, — но растения будто оживали, стоило ей пройти мимо. Наверное, просто показалось. Луна светила прямо над нами, и свет, отражаясь от волос ведьмы, делал их похожими на пряденое серебро. Мы шли молча, единственным звуком был хруст наших шагов. Не знаю, сколько мы шли, — ничего не менялось, все деревья выглядели одинаково.
И вот из темноты выросло ещё одно дерево. Настоящий исполин. Это был тис, возвышавшийся над остальными. Чёрные ветви расползались по тёмному небу, точно чёрные вены. Ствол был толстый, толще слоновьей ноги. Голый, мёртвый, у основания — спутанный клубок узловатых корней. Точно связка сплетённых воедино рёберных клеток. Похоже на труп разлагающегося потустороннего существа.
Я думала, мы просто пройдём мимо, но вместо этого врезалась в старую ведьму.
«Ой, простите», — я выставила руки, готовясь подхватить пошатнувшуюся женщину, но это было всё равно что врезаться в стену. Она даже не покачнулась. Ведьма смотрела на чудовищное дерево, взгляд её был твёрдым. Лисы нигде не было видно.
«Жди здесь», — прохрипела она.
Её босые ноги захрустели по хрупким корням, от этого звука у меня на глаза навернулись слёзы. Старуха даже не поморщилась. С каждым шагом она словно опускалась ниже — не то чтобы сгибала ноги, а именно спускалась, точно по лестничному пролёту. Каждый шаг звучал нарастающим хрустом, будто гром тысячи мелких костей. Я молча наблюдала, как от неё осталась лишь плывущая, покачивающаяся серебристая голова, погружающаяся под корни. Через мгновение оттуда высунулась бледная рука, поманив меня за собой. Я вздохнула — семь бед, один ответ.
Крепко зажмурившись, я шагнула вперёд — почувствовала, как корни цепляются за одежду, тянут за штанины джинсов. Спуск в пещеру из корней был, за неимением лучшего слова, мучительным. Они царапали каждый доступный участок кожи. Горячие капли крови текли по лицу, одна царапина пришлась прямо у закрытого глаза, но мне было всё равно. Это наверняка было каким-то испытанием — проверкой, достойна ли я.
Висок ударился об особенно острый корень, чуть не сбив меня с ног. Шипя от боли, я продолжала идти. К боли я уже начинала привыкать.
Наконец, после того, что казалось долгим, мучительным часом борьбы с этим туннелем боли, всё исчезло. Корни отпустили меня, и я повалилась вперёд, зарывшись лицом в землю. Первым, что я осознала, было тепло. Не жар пылающего дерева, а уютное тепло горящего очага. Подняв взгляд, я поразилась увиденному. Это была не лачуга и не пещера — совсем нет. Больше похоже на нутро уютного домика. Тепло и по-домашнему, с котелком, булькающим над огнём. Потрескивающее пламя окрашивало всё оранжевым светом, вокруг ведьмы плясали тени. С земляных стен свисали сушёные цветы, их сладкий запах смешивался с запахом горящего дерева.
Огонь горел в углублении, вырезанном в земле, — самодельном очаге с дымоходом. От него шёл странный запах, крепкий, дурманящий, от которого кружилась голова. Из мебели там были только стол и два стула, на одном из которых сидела ведьма. Дерево было тёмным и узловатым, будто пролежало под землёй тысячу лет. Окон не было, единственный свет исходил от мерцающего очага. Тени подрагивали на лице ведьмы, её морщины извивались, точно черви. Она сидела неподвижно, как статуя, глядя в никуда, а потом медленно повернула голову ко мне — глаза сверкали, точно тлеющие угли.
«Иди сюда, дитя», — она разлила что-то по двум глиняным кружкам, которых я раньше не заметила. «Садись и расскажи мне свою историю».
Она пододвинула ко мне кружку с горячей янтарной жидкостью. Я неуверенно потянулась к ней дрожащими пальцами, изголодавшимися по теплу. Пахло солодом, но сладко. Я сделала быстрый глоток, обжигая язык.
«Моя история, — сглотнула я, — она долгая».
Старая ведьма прицокнула языком.
«Не длиннее моей, полагаю».
Рука, которой она поправляла шаль, была вся в шрамах — белых, серебристых шрамах, каждый из которых наверняка хранил свою историю. Мне захотелось спросить, но вспышка тёмных глаз ведьмы дала понять: не отвлекаться. Тему не менять.
«Что ж, — я сглотнула ком в горле, пересохшем несмотря на терпкий чай, — я здесь из-за своего мужа».
Старая ведьма хмыкнула. «Доктор».
Это был не вопрос. Мне не стоило удивляться. Наблюдая за нами из темноты, она наверняка знала каждого из нас.
«Да. Мой муж, Джон, вот уже двенадцать лет городской врач. Его уважают, любят, он настоящая опора общины». Слова звучали пусто, будто я читала их по бумажке.
Ведьма фыркнула. «Я впустила тебя не для того, чтобы ты хвасталась. Хватит ходить вокруг да около, говори прямо».
Она взяла со стола сушёную ягоду и отправила в рот. Жевала с открытым ртом, зубы и язык окрасились в лиловый. Я смотрела, и мокрый, чавкающий звук её языка, скользящего по губам, вызывал у меня тошноту. Это, вместе с болью, которая никак не унималась, что-то во мне зажгло.
«А откуда мне знать, что вам вообще можно доверять?» — почти выплюнула я. «Откуда мне знать, что вы вообще способны помочь?»
Ведьма посмотрела на меня, тёмные глаза блеснули, точно лезвие ножа. Мне хотелось сжаться, но жар, свернувшийся у меня в животе, разгорался в трепещущее пламя.
«Вы не помогли Мартинам с их бесплодием!» — голос мой становился всё громче.
«Вы не помогли старому Джозефу с его больной печенью!» — так громко я не говорила ни с кем никогда в жизни.
«Вы не помогли Керри-Энн с её глазами! Да вы, наверное, просто какая-то сумасшедшая старуха, живущая в лесу!»
Ведьма лишь смотрела на меня, невозмутимая. Моя рука взлетела ко рту, будто я могла забрать свои слова назад. Всё, шанс упущен. Я со стуком поставила кружку и приготовилась продираться обратно через подлесок, но что-то меня остановило. Маленький разъярённый клубок меха. Та самая лиса, что привела меня сюда, снова тёмная, красные губы оттянуты в оскале. Я отшатнулась, спрятавшись за стулом. Лиса двинулась вперёд, ведьма прищёлкнула языком — и та остановилась. Ведьма отхлебнула чаю, жестом предложив мне сделать то же самое.
«У меня есть свои причины не помогать им», — голос её понизился до хрипа.
«И-и какие же?» — я сделала ещё один обжигающий глоток.
«Они не заслуживали моей помощи».
«Почему?» — я повысила голос, не обращая внимания на тявканье лисы. «Скажите мне почему?!»
Ведьма со стуком поставила кружку, да так резко, что глина треснула. Она оглядела меня с ног до головы, от её маленькой фигуры исходила странная, ощутимая волна силы. Я тяжело откинулась на спинку стула, кожа покрылась мурашками под её пристальным взглядом.
«Мартины не годились в родители».
«И откуда вам это знать?»
«Я это видела», — она наклонилась вперёд, кости скрипнули, точно старое дерево, — «своими глазами».
Я фыркнула, но ведьма продолжила.
«Если бы я дала им ребёнка, они бы свели его в раннюю могилу».
«Эта пара обращалась бы с ним, как с игрушкой — игрушкой для собственных нужд, чтобы хвастаться перед друзьями. Ребёнок должен быть личностью, вырасти в самого себя, а Мартинам была нужна лишь собственная копия».
«Ребёнок взбунтовался бы, отклонился от невыполнимых стандартов родителей. Носил бы «не то», говорил бы «не то», любил бы «не того» человека. Мартины сломали бы своё дитя, стёрли бы его в пыль своими нереалистичными ожиданиями. Ребёнок покончил бы с собой, а Мартины лишь выжимали бы из его смерти сочувствие окружающих».
Она произнесла всё это как нечто само собой разумеющееся, указывая на свои старые глаза.
«Я это видела. Каждую возможность, каждый исход для будущего ребёнка Мартинов — и они бы его уничтожили. Так что да, я отказала. Они не заслуживают ребёнка. Пусть плачут сколько угодно — это лишь крокодиловы слёзы».
Я опустила взгляд на свои руки — понятия не имела об этом. Мартины казались вполне приличной парой, вечно сюсюкались с моим сыном, когда он был младенцем. Хотя, стоило ему подрасти, я заметила, как в их глазах поселилось равнодушие.
«А как же старый Джозеф?»
«Он пьяница».
«Что?» — я наконец подняла взгляд на ведьму. «Он же учитель, он и ногой не ступал в паб».
Ведьма посмотрела на меня поверх края кружки.
«Он пьёт дома», — сказала она тоном разочарованного родителя. — «Заставляет своих детей покупать ему виски, слишком труслив, чтобы показать, как низко он пал».
Она поцокала языком, точно квохчущая курица.
«Он пил, пока его печень не сгнила дочерна. Он и не собирается исправляться — даже когда дети со слезами умоляли его остановиться, он глотает свой яд, точно задыхающаяся рыба. Я не стану тратить на него свои силы».
Я давно его не видела. Впрочем, как и все остальные.
«А... а Керри-Энн?» — мне было страшно спрашивать, но я должна была знать. Должна была избавиться от всяких сомнений.
Лицо ведьмы скисло, сморщившись, точно гнилое яблоко.
«Она стала свидетельницей ужасного преступления. Смотрела из окна спальни, как нападают на женщину. Она была единственной свидетельницей — и ничего не сказала».
Вокруг ведьмы замелькало ещё больше теней, будто отражение потрескивающего огня.
«У неё была масса возможностей рассказать — и она ими не воспользовалась. Её угасающее зрение — это возмездие. Оно больше никогда к ней не вернётся».
Что-то в выражении лица ведьмы меня задело — она выглядела почти самодовольной. Я была сыта по горло самодовольными лицами.
«А судить вам кто дал право?»
В одно мгновение ведьма вскочила со стула, нависая надо мной. Она менялась прямо у меня на глазах. Конечности удлинялись, бледное лицо скрывала тьма, в глазах появился новый красный отблеск. Я отвернулась — на неё становилось слишком тяжело смотреть.
«Ты приходишь в мои владения, — голос её теперь превратился в низкий рык, — и сомневаешься в моих поступках?»
Я не поворачивала лица, тяжело дыша. Затем костлявые пальцы схватили меня за подбородок, заставляя посмотреть в её жуткие глаза. Её прежде добродушное лицо исказилось в лицо жестокой карги. Точный образ сказочной ведьмы.
«Кому мне помогать — не твоё дело. Если ты пришла судить — убирайся».
Она ни разу не повысила голос — не было нужды. Он разносился, точно обещание грома в порыве ветра. Ведьма отступила, всё ещё неестественно высокая, её жуткое лицо расплывалось в моих обожжённых слезами глазах. Я упала на колени — это был мой последний шанс, если я уйду сейчас, больше никогда не найду ведьму. Острые камни впились в кожу, я вжалась в эту боль.
«Нет, пожалуйста», — слова хлынули из меня, точно слёзы.
«Простите, пожалуйста, простите меня. Я просто...» — голос вдруг сорвался.
«Я просто... я не знаю, что делать».
Даже с опущенной головой я чувствовала, как взгляд старухи буравит меня насквозь.
«Мне нужна помощь, мой муж, он...» — щёку тут же свело болью, будто напоминая, — тело было приучено ждать боли при одной мысли о нём.
«Он... он нехороший человек».
Признаваться в этом было почему-то неправильно. Дрожащая рука сама собой взлетела ко рту. Джон был врачом, хорошим врачом. Он относился к пациентам с уважением, обращался с детьми, как со своими, всегда готов был помочь, в любое время дня и ночи.
Именно его улыбка с ямочками впервые привлекла меня, да ещё светлые волосы — хотя за годы, что я его знала, они изрядно поредели, это ничуть не притупило мою любовь. Высокий, нежный — всё, о чём только может мечтать женщина.
Так почему же я оказалась здесь?
Я попыталась объясниться. Дышала, силясь вытолкнуть из себя слова. Но выходили только судорожные рыдания, сотрясавшие всё тело. Ведьма поцокала языком, я услышала шорох ткани и напряглась, думая, что сейчас она схватит меня за шкирку или проклянёт.
Вместо этого, подняв взгляд — всё ещё расплывчатый, — я увидела, что она склонилась над котлом. Пока варево бурлило, ведьма бросила туда крапивы и, быстро прикусив себя зубами, добавила каплю крови. Содержимое котла приобрело тошнотворный мутно-бурый оттенок. Она зачерпнула немного в миску и поднесла её к лицу, вдыхая пар. Пахло, будто мокрая ложка, забытая в стоячем пруду. Когда комковатая масса остыла, ведьма окунула в неё сморщенные пальцы и размазала по открытым глазам. Из её раскрашенных глаз густыми ручьями потекли слёзы, заполняя глубокие морщины. У меня самой защипало глаза от сочувствия. Ведьма отказывалась моргать, её глаза выпучились, пока она напряжённо всматривалась в то, что ей было нужно. Сквозь стеклянистую плёнку слёз её взгляд сфокусировался.
«Я вижу тебя».
Не успела я спросить, как ослепляющая боль ударила меня за глазами.
Он стучит костяшками в дверь — звук, будто автоматная очередь. Я жду, капающий кран вторит моему бешено колотящемуся сердцу.
«Ты долго ещё?» — спрашивает он. Ни тревоги, ни заботы. Только нетерпение, всегда только нетерпение.
Я думаю промолчать — это больше, чем он заслуживает. Но если он не получит ответа...
«Почти», — отвечаю я коротко и резко. Знаю, что позже за это придётся заплатить. Дальше — молчание, но я знаю, что он всё ещё там. Дыхание слишком тяжёлое, чтобы его скрыть. Представляю, как он прижимается ухом к двери, проверяя, не солгала ли я.
Открываю кран на полную. Надеюсь, это хотя бы напугает его. Через мгновение его тяжёлые ботинки протопали прочь, каждый шаг — ещё один груз на моих плечах. Секунда облегчения. Выдыхаю воздух, который, оказывается, задерживала. Рёбра сжимают лёгкие, точно тиски. Но наконец наступил покой — пусть всего на миг. Быстро мочу полотенце, холодная вода стекает по голым рукам. Медленные дорожки оставляют мурашки на коже. Не утруждаю себя тем, чтобы отжать его, — просто прижимаю прямо к лицу.
Пульсирующая боль тут же отступает. Щека ноет, будто под кожу впился острый камень.
К счастью, кожа не разошлась.
Мне так повезло.
Надавливаю сильнее, сквозь зубы вырывается шипение. Крепко сжимаю губы. Нужно молчать. Даже когда это происходило, я не издавала ни звука. Даже когда кулаки сыпались градом, а перед глазами стояло его перекошенное лицо, я больше всего боялась разбудить нашего сына. Ему было всё равно. Ему всегда было всё равно.
Снова мысли возвращаются к тому, чтобы уйти. Просто бросить его. Звучит так просто. Просто собрать вещи, забрать сына и уйти.
Вычеркнуть его из своей жизни.
Стереть с лица земли.
Забыть его, пока он не растворится в ничто — ничто, кроме дурного воспоминания.
Поймёт ли меня сын?
Мать — ещё когда мы с ней разговаривали — никогда не упускала случая напомнить, что ребёнку нужен отец. Неважно, как он себя ведёт, неважно, как обращается со мной, — он хороший отец, он никогда не бьёт меня при Кевине. Мать говорит, что за это я должна быть благодарна.
Благодарна.
Повезло.
Правый глаз заплыл, распухший так, что его никакими силами не открыть. Он наливался уродливым лиловым цветом. Но дух захватило не от этого — синяки проходят, они всегда проходили. Взглянув в зеркало, я увидела незнакомку. Растрёпанные пряди выбились из хвоста, кожа бледная и измождённая, — на лице читался каждый прожитый год.
Кто эта женщина? Как это вообще может быть я?
Слёзы медленно катились по лицу. Жгли, точно крапива, соль на ранах.
Ещё один стук в дверь отдался в голове — ещё одна боль, с которой предстоит справиться.
Руки вцепились в раковину, костяшки побелели, точно фарфор.
Сколько ещё я смогу это выносить?
Сколько ещё до того, как всё зайдёт слишком далеко?
Обвинят ли его — или меня, за то, что не ушла?
Но куда мне идти?
Даже если мать примет меня обратно, она будет лишь капать ядом в уши. Давить, чтобы я вернулась к нему, — мальчику нужен отец, скажет она.
Конечно же, он это переживёт. Ребёнку не нужны оба родителя — я справлюсь с ним сама.
А что, если Кевин возненавидит меня за это?
Его вечное «а где папа?» вкупе с материнскими нотациями может стать последним гвоздём в крышку гроба. Гроба, в который я снова и снова забиралась сама.
Ну и пусть сын меня возненавидит. Может, повзрослев и найдя себе пару, он поймёт. Но именно этого я и боялась. Кевин — вылитый отец, что, если он пойдёт по его стопам? Мысль о том, что мой сын, мой славный мальчик, будет обращаться с любимым человеком так же, как со мной, — стирать его в пыль, пока от него ничего не останется. От этой мысли меня тошнило.
Рыдание вырвалось само собой, поднявшись изнутри, точно пузырь. Отчаяние рвалось наружу, требовало выхода, требовало голоса.
Нельзя.
Не сейчас.
Не пока он ждёт меня за дверью.
Стены будто смыкались, а бодрая морская плитка на них словно издевалась надо мной. Я вытащила пробку из раковины — булькающий слив был достаточно громким, чтобы заглушить мои всхлипы.
Ещё один день. Ещё один день, и я уйду. Найду выход.
Я судорожно вдохнула, снова взглянув на ведьму, — слёзы текли из глаз у нас обеих.
Влажные глаза ведьмы поблёскивали, точно жемчужины, — она смотрела в никуда, но при этом видела всё. Не пытаясь вытереть грязную мазь, она кивнула.
«Так ты хочешь, чтобы я убила твоего мужа?»
Я резко вскинула голову. «Нет».
Лёгкое подрагивание кустистых бровей ведьмы было единственным признаком удивления.
«Вот как?» — она сплела вместе тонкие костлявые пальцы. — «Тогда зачем ты вообще пришла ко мне?»
«Дело... дело в моём сыне», — выдавила я сквозь слёзы.
Автор: Expensive-Loan-9127
Источник: Worse Than A Pig-Part One