Начну с того, что я двадцатишестилетний мужик. Так что это, наверное, не столько киднеппинг, сколько мужикнеппинг. Рост у меня чуть ниже среднего. Ну, по крайней мере, так я пишу в анкетах на сайтах знакомств. «Технически» во мне ровно метр пятьдесят два.
Честное слово, эти подробности имеют отношение к делу. Потерпите, пока я обрисую обстоятельства, которые привели меня в нынешнее положение.
Мало того что я коротышка, я ещё и болезненно тощий. Меня постоянно принимают за потерявшегося ребёнка, пока не подойдут достаточно близко, чтобы разглядеть щетину. Пользы от этого почти никакой, наоборот: сходить выпить или на свидание практически невозможно.
Можете себе представить, каково это, когда у тебя лицо тридцатилетнего, а телосложение двенадцатилетнего? Не трудитесь представлять, я вам так скажу: это ад на земле. Мне, блин, детское сиденье нужно, чтобы водить машину! Да что там, после четвёртой аварии я ещё и бруски к педалям прикрутил. Как выяснилось, кончиками пальцев до педалей быстро не дотянешься, когда тебя подрезают, а ты идёшь под сотню при разрешённых семидесяти.
Ладно, теперь можно и к нынешней ситуации. Единственный, ЕДИНСТВЕННЫЙ раз в году, когда мои физические, э-э, назовём их особенности, идут на пользу, — это Хэллоуин. Я покупаю костюм на подростка, делаю обход и наслаждаюсь дармовой добычей из сладостей. К странным взглядам под конец вечера я привык. Каждый год кончается одинаково: я стягиваю костюм очередного модного супергероя, показываю зевакам средний палец и уезжаю.
В этом году всё началось довольно обычно. На прошлой неделе я сбегал и купил костюм Доктора Жуть… Э-э, или Мистера Рока… Не знаю, кто это, но у него, блин, есть маска! Маска жизненно важна, учитывая мою взрослую рожу. В общем, в этот раз я поехал в новый район. В моём обычном месте в прошлом году случился инцидент, из-за которого мне туда лучше не соваться.
Оказывается, когда ты в костюме всеми любимого водопроводчика в красной рубашке пьёшь пиво из большой банки и запрыгиваешь не в ту машину, это «не приветствуется». Даже если ты ошибся по-честному, копы не посочувствуют. Дальше всё зависит только от того, как быстро разлетаются слухи, и вот тебе уже неофициально закрыт вход в целый район.
Моя чёртова машина не желала подключаться к телефону, так что всю дорогу пришлось слушать старое доброе FM-радио со всей его мутью. Среди безликой попсы выделился один довольно необычный эфир. Халтурный электронный бит прервался громкой сиреной. Через секунду тишину нарушил низкий дикторский голос.
«Добрый вечер и счастливого Хэллоуина всем. В связи с прошлогодними событиями нас попросили напомнить всем родителям: не отпускайте детей собирать сладости одних. Трагедию, когда в прошлом году пропало столько детей, легко предотвратить. Не выпускайте детей из виду, будьте всё время на связи и знайте, где они находятся. Желаем вам жутко весёлого вечера, берегите себя, Кентервиль!»
Подробностей я не помнил, но что-то про пропавших в прошлом году детей припоминал. Вроде бы штук десять ребятишек просто испарились. Тогда мне было глубоко насрать, а теперь я вроде как жалею об этом. Но я просто поехал дальше, в один из районов победнее.
Сбор конфет шёл не хуже и не лучше, чем всегда. Как обычно, я обгонял и расталкивал большинство этих надоедливых засранцев. Почти во всех трейлерах горел свет, и нас там ждали. Тёмными и неприветливыми они становились, только когда дорога поползла в гору, к огромному старому дому. Я бы набрал даже больше обычного, если бы не тот мелкий ревущий сопляк.
Из-за угла вывалился какой-то шкет со стрижкой под горшок. По его насупленной физиономии обильно текли слёзы и густые зелёные сопли. Я заметил тёмные пятна на коленках его дурацкого костюма черепашки, когда он остановился, взвыл и показал на меня пальцем.
Я к тому моменту нырнул в проход между двумя трейлерами, чтобы приговорить пиво и выкурить сигарету. Если верить кому жира, которая, переваливаясь с боку на бок, выплыла из-за угла вслед за пацаном, искали они меня. Эта белуха в женском обличье плевалась обвинениями: дескать, я толкнул её сопливого отпрыска.
Я, понятно, не святой, но детей не обижаю. И именно это я бы и сказал тётке с голосом заядлой курильщицы, не будь я уже на две трети в стельку. Под выпивку всё это мероприятие ещё можно вытерпеть, зато против обвинений мне возразить нечем.
В общем, чтобы вернуть себе тишину и покой, я расстался с половиной собранных конфет, остатками сигарет и полтинником. Надо было догадаться, что эта ведьма-вымогательница всё равно пойдёт трепаться. Пополз слух о взрослом мужике, который ходит за конфетами, и мне нужно было убраться от сплетен подальше. Я направился к тому громадному дому, что торчал на вершине холма.
Я рассчитывал перед отъездом поживиться в единственном месте, где, судя по виду, водились деньги. Какое же это было тупое и жадное решение.
Двор был старый и сильно заросший, клочья густых сорняков торчали шпилями среди высокой травы. Одна из двух ламп над входной дверью не горела, а накладка вокруг звонка порядком проржавела. Мне отчаянно хотелось отбить хоть часть своих трудов, и я всё равно позвонил.
К двери приблизились тяжёлые шаги. Несколько секунд я слышал низкое хриплое дыхание, потом дверь медленно, со скрипом отворилась. Я тот ещё мудак и сужу людей по внешности, знаю, но даже с поправкой на это мужик был странный.
В нём было никак не меньше двух метров десяти, лысый, как больной алопецией, и белый как снег. На фоне длинной чёрной мантии кожа у этого типа казалась чуть ли не прозрачной. Голову он держал под странным кривым углом. Он поднял длиннющую костлявую руку и помахал мне. Его большие выпученные глаза смотрели сверху вниз, и он, похоже, не понимал, что делать.
Я решил, что к этому чудику просто нечасто заглядывают за конфетами, с таким-то участком. Отрепетированно, как всегда, я изобразил мальчика, у которого ещё не сломался голос, и сказал: «Сладость или гадость!» Я знаю, что некоторые подпиливают себе зубы или даже заказывают клыки по слепку, но тут было что-то другое. Его рот изогнулся в острозубой, акульей, желтоватой улыбке, и он ответил:
— Ах да. Нынче ведь ночь, в которую оскверняют Самайн. Ты, должно быть, не из обитателей здешнего парка. В этом году они не пришли. Вместо того чтобы водить со мной знакомство, они взяли привычку распускать гнусные сплетни.
Я ни хрена не понял, что он несёт, услышал только, что в этом году к нему никто не заходил. А значит, он сидит на золотой жиле из конфет. Я радостно закивал, надеясь, что этим дурацким детским голоском говорить больше не придётся. К моему удовольствию, тощий лысый сукин сын потянулся куда-то за дверь.
Рука вернулась с полноразмерным шоколадным батончиком. Только когда он уронил его в моё ведёрко, я заметил, какие у него шишковатые костяшки. Не говоря уже о том, что ногти у него были толстые и отросшие на несколько сантиметров. Страшно было даже представить, какая под ними дрянь.
Он вытянул за дверь длинную жилистую шею. Посмотрел налево, потом направо, оглядел весь двор. Потом снова перевёл взгляд на меня и улыбнулся ещё шире. Отступив в сторону, он сделал приглашающий жест и заговорил снова:
— У меня есть несколько коробок таких вот кондитерских изделий, они в конце небольшого тематического представления. Не желаешь ли его для меня опробовать? После этого можешь забрать целую коробку.
Я вообще-то вырос в эпоху шуток про фургоны, на борту которых написано «конфеты». Мне хватает ума отказаться от настолько странного предложения. Особенно если оно исходит от такого очевидного маньяка. Точнее, хватило бы, если бы та зверюга-мамаша не отняла половину заработанного тяжким трудом. Ну, может, часть вины лежит ещё и на приконченной упаковке из шести банок пива… В тот момент до меня доходило одно: в конце какого-то убогого дома с привидениями ждут большие батончики.
Можете назвать меня идиотом, я не обижусь. Но, как вы и ожидаете, я не прошёл по дому и пяти шагов, как отключился. Не знаю, сколько прошло времени, но очнулся я уже в другом месте.
В себя я пришёл там же, где нахожусь и сейчас. Меня запихнули в какую-то самодельную металлическую клетку. Чёртова штуковина такая низкая, что в ней едва можно сидеть, и чуть коротковата, чтобы вытянуться лёжа. Вокруг довольно обшарпанный подвал. Тёмные каменные стены тянутся до углов и поднимаются вдоль изогнутой лестницы. С потолка свисает несколько тусклых жёлтых лампочек. Всё тут выглядит сырым. Стены слегка поблёскивают, а пол, похоже, скользкий от влаги.
Хуже всего то, что вдоль этих каменных стен стоит ещё с десяток клеток. В одной из пустых валяется ярко-красная кроссовка. Мало мне было такого дерьмового везения, как мужикнеппинг, так меня ещё и держат с какими-то сопливыми нытиками. По остальным клеткам раскидано шесть хнычущих, бесячих спиногрызов. По их словам, Длинный, как они его зовут, спускается сюда каждые несколько часов. Иногда приносит еду, а иногда забирает кого-нибудь из детей наверх.
Дети вечно сочиняют, это ясно, но они клянутся, что он их ест. Якобы Длинный не всегда такой долговязый и вытянутый. Я им не особо верю, но хотя бы полезно знать, что он уводит людей наверх. Может, если я скажу ему правду, а он просто больной ублюдок, то отпустит меня, когда узнает, что я взрослый. Он, конечно, может меня и убить, но я стараюсь по возможности думать о людях хорошо.
Самое худшее во всём этом — хамоватые дети. Ну, если не считать «туалета», который мне выделили, но которым я отказываюсь пользоваться. В углу, прямо справа от меня, стоит уже наполовину полное ведро. Мне не надо попадать в какие-нибудь списки, если меня всё-таки спасут. Но, блин, как же эти шесть банок давят на мочевой пузырь. А, да, поясню, в чём именно вредность этих гремлинов. Каждый задаёт вопросы поверх остальных, с такой пулемётной скоростью, что я даже думать не могу.
На два я умудряюсь ответить и жалею об этом до чёртиков. Первым я расслышал простой: «Сколько тебе лет?» Когда я сказал «двадцать шесть», подвал наполнился мучительным хохотом. Сквозь хор смеха пробилось несколько замечаний про то, что я «малявка» и «ростом с них». Надо было остановиться на этом, но я зачем-то ответил ещё на один.
Сквозь гвалт я еле разобрал слова: «А тебя он как поймал?» Ненавижу детей, реально ненавижу, особенно когда рядом нет их родителей. Когда я рассказал про дом с привидениями, они все до единого завизжали от смеха. Их бледные исхудалые лица побагровели, по щекам потекли слёзы. Оказывается, за каждым из них Длинному пришлось побегать. На его уловки не купился ни один, только я.
С тех пор они придумали мне прозвище, и, как я уже говорил, они злые, как черти. Отныне я наречён «Тупым Дядей-Младенцем». Когда десятилетки матерятся, это смешно. Если только они не говорят про тебя, а ты не сидишь в клетке рядом с ними.
Единственное спасение приходит в виде громкого скрипа на лестнице. По подвалу разносятся те же громкие, медленные шаги, что я слышал перед домом. Впервые с тех пор, как они решили, что они комики, все дети затихают.
Как только долговязый урод оказывается в подвале, я ему ору:
— Эй, эй, мудила! Я, между прочим, не ребёнок! Мне двадцать шесть, я взрослый, мать его, человек!
От звука моего голоса детей накрывает волна страха. Их осунувшиеся лица поворачиваются от меня к мужику, который останавливается посреди подвала и встаёт ко мне лицом.
— О, какая жалость, твоя кровь будет кислой от брожения. Но, как говорит ваше поколение юнцов, «на безрыбье и рак рыба», и всё в таком духе.
— От брожения?! Это ты что, блядь, имеешь в виду, лысая сука?!
У этого урода нет бровей. Но, судя по выражению лица, будь они у него, они бы упёрлись в несуществующую линию волос. Из-за губ высовывается тёмный язык и быстро их облизывает. Сверля меня взглядом, он говорит ещё более хриплым голосом, чем прежде:
— Вот почему я предпочитаю малолетних: они меньше дерзят. Не для того я сумел просуществовать тысячелетия, чтобы какой-то уродец обращался со мной подобным образом!
— Э, ты это меня уродцем назвал, растянутый ты комок клея?!
— Твоя злонамеренная колкость не попала в цель. Мне неведомо, что ты имеешь в виду, но намерения я понимаю. Уверяю тебя, для своего возраста я нормален. В отличие от тебя, карликовый ты малодушный холоп!
Что этот тип вообще пытается мне сказать? По самодовольному выражению его тупой бледной рожи и по хихиканью детей я понимаю только одно: он надо мной издевается. Я не тупой, но и не семи пядей во лбу. Добавьте к этому ушибленное самолюбие и бухло, и получится я, готовый драться. Не знаю зачем, но я ору ему в ответ, стараясь, чтобы вышло как можно более грозно:
— Ладно, ходячая ты куча лапши, я твою призрачную жопу прогоню пинками вверх и вниз по этой лестнице, только выпусти меня! Давай, рискни, сука!
С моим телосложением шестиклассника я редко делаю что-то подобное. Но в этом мудозвоне есть что-то такое, от чего меня прямо корёжит! Если понадобится, я не побоюсь укусить в пах или выдавить глаз.
Видимо, сомневаясь в моих звериных способностях, Длинный (по мне, так Длинная Сука) и правда отпирает мою клетку. В ту же секунду, как дверца распахивается, я карабкаюсь по его ноге. Я хватаю полную горсть того, что считаю членом, и спрыгиваю обратно на пол. Не знаю, из чего сделано это чудовище, но он только смеётся и с размаху швыряет меня в другую клетку.
От жёсткого удара мясистый ком вылетает у меня из руки. К моему горлу бросается костлявая рука, но я успеваю повернуть голову. Мне удаётся поймать ртом два кончика пальцев, и я кусаю изо всех сил. Рот наполняет тёплая, густая, липкая жижа и стекает мне на грудь. Я выплёвываю кончики пальцев, похожие на палочки, и наконец-то добиваюсь от чудища реакции.
— А-а-агх, зловредный ты паразит! Уйдут десятилетия, чтобы вернуть то, что ты отнял!
Я не желаю больше ничего слышать от этого придурка и пытаюсь схватить его вторую руку, которой он размахивает. Промахиваюсь на волосок, и вместо этого хватают меня. Меня держат на месте, и я вижу, как блестящее безволосое лицо приближается к моему.
Так и знал, он извращенец! Он что, блядь, лезет целоваться посреди драки? Я же сказал ему, что я не ребёнок, разве нет?
Выставив руки, я вдавливаю правый средний палец ему в глаз. Что-то упруго сопротивляется, а потом поддаётся с чавкающим хлопком. Мне в лицо брызжет ещё одна густая струя липкой чёрной жидкости. Ещё немного этой тёплой вязкой дряни попадает в рот, и тут я чувствую, как что-то давит на предплечье. Я не успеваю среагировать, как давление превращается в резкую боль от нескольких вонзившихся шипов.
Я поворачиваю голову и вижу, что этот больной ублюдок перенял мой приём. У него полный рот моей руки, и я лягаюсь ровно с такой силой, чтобы вырваться из его хватки. Челюсть у него, наверное, из титана или типа того, потому что я болтаюсь в воздухе секунд десять, не меньше. Наконец Длинный (Длинная Сука) одним ртом швыряет меня в стену у лестницы.
Я слышу громкий хруст и сразу понимаю, что при падении что-то сломал. Осмотрев себя, я вижу большую дыру в руке, там, где меня укусили, но больше ничего. Громким хрустом, похоже, была швабра, на которую я приземлился и сломал ей черенок. Я на ощупь хватаю отломанный конец и смотрю, как урод снова поворачивается ко мне.
Он жуёт кусок моей руки и скалится мне. Этому гаду смешно. У меня нет страховки, чем я, блин, буду за это платить?
— Не смешно, мудак! Я же теперь разорюсь!
Я ору на него и бросаюсь вперёд. Этот козёл снова меня недооценивает и тоже ныряет навстречу. Но теперь его самоуверенность наконец-то выйдет ему боком.
Я всаживаю сломанный черенок швабры глубоко гаду в грудь. Он опять будто лезет целоваться, а потом замирает. Посмотрев вниз, он, похоже, понимает, что я наконец взял над ним верх. Он пятится, визжа как младенец, и валится в клетку, где я очнулся. Я от души хохочу, подходя к огромной корчащейся куче чёрных одежд и бледных конечностей.
— Что я тебе говорил, мудила?! Что прогоню тебя пинками вверх и вниз…
Я прихожу в себя на полу, а долговязый урод лежит у меня на ногах. От клетки туда, где упокоилось тело, тянется полоса густой чёрной слизи.
Стоит мне шевельнуться, и подвал заполняет шквал шёпота. Я разбираю пару «он живой?» и «у него реально получилось». Глянув на правую руку, я вижу, что из зияющей дыры по крайней мере больше не льёт кровь. Думаю, только потому я ещё и жив, что кровь остановилась.
К счастью, ключ так и торчит в дверце моей клетки. Я забираю его и обхожу подвал, выпуская всех. Правда, каждый раз я об этом слегка жалею, потому что каждый гремлин, прежде чем убежать вверх по лестнице, говорит: «Спасибо, Тупой Дядя-Младенец». Даже когда делаешь им добро, дети всё равно остаются говнюками.
Свой телефон я нахожу в корзине наверху лестницы. Чёртова дверь в подвал метрах в трёх от входа в дом. Всё здание просматривается насквозь. Как я мог подумать, что тут внутри дом с привидениями? А, неважно, в итоге я всё равно его перехитрил.
Я набираю копов и иду к входной двери. Может, я и не люблю детей, и со мной они вели себя по-свински, но спасти кому-то жизнь всё равно приятно. Могу только предположить, что именно поэтому, когда я выхожу на улицу, у меня по всему телу это странное покалывание.
Единственная ночь, когда я получаю удовольствие от своих изъянов, похоже, закончилась: над горизонтом как раз показывается край солнца. Очень надеюсь, что этот козёл меня ничем не заразил. Пока я всё это набирал после звонка копам, покалывание стало превращаться в жжение. Блядь, это что, симптом бешенства или типа того?
Автор: POP0915
Источник: I Think I've Been Kidnapped?