Когда я был ребёнком, мои родители пели Луне

Всем привет, я никогда раньше здесь не писал, но в последнее время возвращаюсь к… некоторым случаям из детства и хотел бы услышать мнения. Или, надеюсь, похожие истории, потому что мне кажется, я открыл дверь, которую больше не могу закрыть, и меня затягивает.

Для контекста: мне за тридцать, у меня своя семья (жена, двое детей) и надёжная карьера. Я всегда считал себя везунчиком. Я из семьи выше среднего достатка и в детстве ни в чём особо не нуждался. Деньги у нас были, может, и не в избытке, но жили мы вполне комфортно в уютном, пусть и типовом, пригородном доме. Мне приходилось выбирать между Xbox и PS2, а не получать обе.

С тем, чтобы заводить друзей в школе, у меня проблем не было, но удержать их надолго никогда не получалось. Проблема неизменно была в моих родителях. Каждый раз, когда кто-то из одноклассников оставался у нас с ночёвкой или заходил после школы порубиться пару раундов в Halo, больше он не приходил. В школе они начинали от меня отдаляться, например, садились за другой стол в столовой.

Объяснений я так и не получил, но теперь вижу, что всё упиралось в родителей. Они встречали моих потенциальных друзей, как встретила бы любая пригородная пара: предлагали попить или поесть, отпускали несмешные шутки, всё как обычно. И вдруг одноклассникам оказывалось некогда задерживаться. Родителям почему-то нужно было, чтобы они сегодня были дома. После этого они делали вид, что мы вообще не знакомы. Я видел страх в их глазах, когда они разговаривали с мамой и папой. Я просто думал, что они стесняются разговаривать с чужими взрослыми.

Ближе всего к настоящему лучшему другу у меня был Майки. Это было в пятом классе, и когда он приходил ко мне поиграть в приставку или посмотреть фильм, мои родители его, похоже, ничуть не смущали. А потом на родительском собрании его родители познакомились с моими. На следующий день, когда я попытался сесть рядом с ним на рисовании, он сказал, что родители не хотят, чтобы он имел хоть какое-то дело с нашей семьёй.

Я, конечно, растерялся, но к тому времени уже привык. Так и продолжалось всё моё детство. Друзья у меня были только в школе, ближе я ни с кем так и не сошёлся. Я окончил школу, уехал в колледж, окончил его и начал свою жизнь. Работа занесла меня на другой конец страны, и родители расстроились, что теряют меня ради Западного побережья, но всё поняли.

Здесь я встретил жену, женился на ней и завёл семью. Зои было три, а Джексону всего девять месяцев, когда мы с женой наконец нашли время навестить моих родителей на востоке. Кристин до этого с ними даже не встречалась. Сначала они должны были познакомиться на свадьбе, но мои родители оба слегли с гриппом и не смогли приехать. Помню, её это немало расстроило, но она отодвинула обиду в сторону из-за обычной свадебной суеты.

Мы прилетели в пятницу, и в тот же вечер они повели нас в свой любимый ресторан. Мне казалось, мы хорошо провели время. Позже вечером, в постели, Кристин повернулась ко мне и спросила:

— Что не так с твоими родителями?

Я понятия не имел, о чём она, и так ей и сказал.

— Ну… у них есть какие-то болезни, о которых мне стоит знать?

Я отложил книгу, которую читал в постели, и повернулся к ней.

— Ты о чём вообще?

Даже я сам услышал обиду в своём голосе.

— Не знаю, — сказала она после нескольких секунд молчания.

Когда я наконец уснул, мне приснился кошмар. Когда-то в детстве он снился мне постоянно, но с восемнадцати лет я его не видел. Глубокой ночью, когда синие тени удлиняются и укрывают дом, превращая жилище во что-то чужое и потенциально опасное, я снова услышал песню. Она поднималась из подвала, как и всегда, как нечто мертвенное и древнее, поднимающееся из океанских глубин. Песня, которую я так и не смог понять.

Во сне, как всегда, я встал с кровати и медленно пошёл через преобразившийся дом. Тени были живыми и нежно гладили меня, пока я проходил мимо. Они пели мне в унисон с гимном из подвала. Будто в трансе, я открывал дверь в подвал и медленно спускался в темноту.

Полом подвала была сама земля. Его так и не доделали, и родителям это нравилось. Это давало им свободу закапывать любые секреты, которые нужно было спрятать. А у дальней каменной стены, спиной ко мне, широко раскинув руки вверх, стояли мои родители.

Они пели Луне. Гимн был медленным и ритмичным. Полным злобы и утешения, как безболезненная смерть. Луна, висевшая над нами, была не нашей Луной, не той, что каждую ночь поднимается из-за горизонта. Эта была особенной. Она висела над нами в пустоте и вибрировала от наслаждения безбожным гимном.

Я всегда просыпался как раз в тот момент, когда родители поворачивались ко мне лицом, за мгновение до того, как я мог увидеть, что было на их лицах. Экстаз или ужас — я не хочу знать. Ответ заперт за дверью у меня в голове. Я не хочу её открывать.

До конца поездки Кристин была вежлива, но я видел, что она держит моих родителей на расстоянии вытянутой руки. И она ни разу не оставила их наедине с детьми. Когда она смотрела мне в глаза, я видел на её лице страх. Она что-то в них искала. Потом она расслаблялась и обнимала меня. То, что она боялась увидеть в моих глазах, так и не появлялось.

Теперь в нашем браке напряжение. Я чувствую, что огонь нашей любви угасает и что она обдумывает пути отступления. Мои родители всегда казались мне такими нормальными. Тогда я не мог понять, что именно отталкивало от них людей. Я вспомнил об их работе. Я никогда не видел никаких признаков того, что они где-то работают, но, наверное, это в каком-то смысле нормально. Хотя они всегда были дома. Они говорили, что оба заканчивают работу раньше, чем я прихожу из школы. Задним числом это странно.

Но написать сюда, искать хоть кого-то, кто даст мне ответы или хотя бы посочувствует, меня заставил кошмар. После нашей поездки воспоминание о нём всплыло снова. Начался он так же, как все предыдущие.

Спуск со второго этажа в подвал был ритуалом. Я считал шаги. Каждый вдох. Они всегда были одинаковыми. Тени смотрели на меня голодными глазами. Деревянные ступени, ведущие в подвал, будто вибрировали у меня под ногами.

Подвал больше не был подвалом. Это был луг перекатывающейся темноты, загибающийся по краям и стягивающийся к центру, как лапы дохлого паука. В самом его сердце стояли мои родители. Вибрирующее стаккато их песни разносилось в расколотом воздухе. Сверху висела Луна, упиваясь собственным наслаждением.

Мои родители больше не были моими родителями. Сросшиеся в поясе, они будто обнимались под бдительным оком Луны. Я не хотел больше смотреть, но ноги сами несли меня вперёд, и в лунном свете я видел, как кожа моей Матери колышется, как океанские волны в шторм. Из груди моего Отца выскакивали мягкие щупальца розовой плоти и слепо, отчаянно извивались в воздухе. Их одежда была разорвана: плоть восставала против формы, которую слишком долго носила. Их ноги срослись в клубок острых костей и кожи, натянутой так туго, что она стала почти прозрачной. Пальцы ног, ещё не сросшиеся, шевелились в унисон, вибрируя от наслаждения.

Не знаю, сколько я смотрел. Не знаю, сколько Луна хотела, чтобы я увидел. Я не мог пошевелиться. Лунный свет был физической частотой, он сжимал мой разум тёмными пальцами, как тиски.

В этом ночном царстве были могилы. Два камня, отмечающих два аккуратных холмика земли. Это я закопал здесь тела? Смутные обрывки забытой жизни: маленькие пальцы в корке земли и сломанные ногти. Я знал, кто там похоронен, но мой разум сопротивлялся.

Ритуал под Луной начался. Существовала только песня. Глаза. Глаза моих родителей. Кожа разрывалась и лопалась, как мокрые резинки. Кости ломались, как мел. Внутри ничего не было. Ничего. Ковыляющая марионетка из мяса. Кроме глаз. Глаза были океаном власти и боли, и в них не было ко мне любви. Белый блеск в сфере злобного тёмного света. Руки, которые не были руками, тянулись ко мне. Обнимали. Луна вибрировала от наслаждения. Песня жила.

На этом я проснулся с криком. Через несколько дней у родителей мы улетели домой. Дети хорошо провели время. Особенно Зои. Кажется, она сблизилась с моей Матерью. Кристин была отстранённой. Она находила поводы уйти из дома. Она больше не смотрит мне в глаза. На днях я залез в её почту. Она собирается от меня уйти. Мне страшно смотреть в зеркало. Страшно увидеть собственные глаза.

Родители угасают. Прошло несколько месяцев после нашего визита и того сна. Их здоровье летит под откос. Врач ничего не может объяснить, кроме того, что тела родителей отказывают — одновременно. Он сказал мне, что это хорошо.

Это был просто кошмар. Вибрирующая сила у меня в голове — это не мягкий лунный свет.

Я волнуюсь за детей и за то, как они переживут предстоящий развод. Джексон слишком мал, чтобы понять, но Зои в том возрасте, когда травма может навсегда отравить ей жизнь. Кристин тоже проводит с ними всё меньше времени. В доме что-то изменилось. Матери и Отца больше нет.

Не знаю, зачем я это сюда пишу. Набирать эти слова не помогло. Мне теперь никто не поможет. Мне страшно смотреть в зеркало. Мне страшно смотреть в глаза своим детям — и того, что я могу там увидеть.