Он назвал меня по нику (финал)

Предупреждение: сексуальное насилие.

Я снова дёрнул ручку двери, колотил в окно и кричал, но добился лишь того, что Артур у меня за спиной рассмеялся и захихикал. Наверное, с полдюжины человек посмотрели на машину — они любовались её гладкими линиями и формой, но их взгляды скользили прямо сквозь меня. Сквозь толстую тонировку меня не было ни видно, ни слышно.

Артур рассмеялся, положил руку мне на плечо и слегка потряс.

— Майн Шатц, пожалуйста, успокойся. Мы будем на месте, не успеешь оглянуться.

Я перестал вырываться, когда понял, что мы уже выехали из города и теперь петляем по лесным дорогам к большой реке на окраине. Я смотрел вверх сквозь тонированный люк на крыше, как фонари встречаются всё реже и реже, пока их не сменила сплошная тьма густых ветвей над головой.

Пока мы ехали, я начал перебирать в памяти все заказы, которые когда-либо выполнял. Один из тех мужчин, с которыми я переписывался, для которых стонал и от которых получал деньги, теперь сидел рядом со мной. Он мог быть любым из десятков людей, для которых я снимал видео, я просто не мог понять, кем именно. В прошлом месяце мне заказали связать самого себя. Сделает ли Артур то же самое — свяжет меня и задушит?

Летом мне заказали есть стейки и масло, лаская себя. Это был Артур? Будет ли он кормить меня насильно? Заставит ли давиться едой, пока я не стану слишком огромным, чтобы убежать или подтереть собственную задницу, или он тот тип, который платил мне, чтобы я пил, пока меня не вырвет на самого себя? Это мог сделать любой из них, спорю, многие даже думали об этом, будь у них шанс, но здесь сейчас был только один из них, и я даже не знал который.

По дороге я начал умолять его отпустить меня. Говорил, что сделаю всё, что он захочет, сниму любые видео и любой контент, лишь бы можно было делать это дома. Говорил, что буду отправлять видео только ему, чтобы больше никто их не видел. От всех моих мольб он лишь посмеивался.

Машина остановилась у маленького современного домика, спрятанного за густыми деревьями; сквозь тёмную тонировку этой мусорки на колёсах, служившей мне клеткой, я едва его разглядел в тени. Артур отстегнул ремень, который, похоже, был связан с главной консолью: экраны погасли. Артур вылез с болезненным сипением и, как и когда мы садились, отпер и запер дверь так быстро, что все мои попытки сбежать закончились тем, что я барахтался и метался в своей клетке, как загнанный зверь.

Когда моя дверь разблокировалась, я не стал её открывать, а попытался забиться глубже в машину. Я попытался перелезть на заднее сиденье, но Артур быстро схватил меня за ноги. Я цеплялся за всё, до чего дотягивались руки, но многочисленные пятна и куча мусора на заднем сиденье работали как смазка, и я соскальзывал вперёд, пока меня вытаскивали из машины за лодыжки.

Я брыкался, бился и кричал:

— Помогите, отвали от меня нахрен. П-помогите, кто-нибудь, помогите!

Когда почти всё моё тело оказалось снаружи, мои ноги бросили, и остальное полетело следом. Я шлёпнулся на землю с мокрым стуком, едва не ударившись головой о распахнутую дверь машины.

Пока я барахтался, пытаясь развернуться и прийти в себя, он поднял меня и прижал к груди одной рукой, а другой крепко сжал мои запястья вместе, одним движением пресекая всякую попытку защищаться. Он, наверное, думал, что так меня успокаивает, пытается расслабить — так работник приюта успокаивает старую дворнягу перед усыплением.

Мы подошли к входной двери, и Артур приложил к ней что-то маленькое из кармана; когда он убрал этот кусочек пластика обратно в карман, дверь открылась с таким же писком, как замки в машине. Он шагнул вперёд и, по сути, открыл дверь моим телом. Я пинал его в бёдра и живот, каждый пинок натыкался на подушку жира, но у мужчины, державшего меня, не вызывал никакой реакции.

Пыхтя и отдуваясь, Артур переступил порог, и мы прошли через ещё одну дверь, сразу за первой. Он внёс меня в прихожую, которую освещал только свет, падавший снаружи.

Рядом с каждой дверью, которую я видел, был металлический замок со считывателем карт. Когда Артур закрывал дверь за своей громадной тушей, раздавался тихий писк, заглушавший противный скрежет металла, встающего на место.

Потом меня, как тряпичную куклу, швырнули в первую комнату слева. Остальной дом я толком не разглядел, но там было темно, и естественный свет туда не пускали. В комнате, куда меня бросили, — в той самой, где я сейчас, — была большая белая кровать, много гладких современных шкафов, а пол устилал большой белый ковёр. И планировка, и обстановка комнаты выглядели как обложка модернового каталога «Икеи», вплоть до обоев с заснеженными канадскими горами и ярких белых светодиодов по периметру маленькой комнаты.

Я вскочил на ноги и добрался до двери ровно в тот момент, когда Артур её захлопнул и запер. Я колотил в дверь без ручки, пока руки не заболели, а светодиоды отбрасывали мою тень на потолок, и комната казалась скорее съёмочной площадкой, чем настоящей комнатой в доме.

Я слышал, как Артур переминается с ноги на ногу за дверью, и слышал, как ткань скользит по коже и снимается с неё. Он раздевался по ту сторону запертой двери.

— Я выпущу тебя через десять минут. Отдохни, моё сокровище, — услышал я его голос сквозь металлическую дверь, и Артур зашаркал прочь, теперь уже с джинсами в руках.

Отступив от двери, я оглядел комнату. Ни окон, ни других дверей, места хватало только на кровать и многочисленные шкафы. Я стоял в комнате, созданной, чтобы держать в ней кого-то, кому придётся заменять настоящий солнечный свет лампочками. Я знал, что нахожусь рядом с входной дверью, но с тем же успехом мог бы быть в звуконепроницаемом подвале на двухметровой глубине.

Я на минуту посмотрел на себя в одно из многочисленных зеркал, из которых состояли стены комнаты; зеркала были утоплены в стены, будто их защитили от ребёнка специально для меня. Мои причёсанные волосы были испорчены и зализаны назад руками Артура. Футболку и штаны забрызгало жиром и грязью, пока меня тащили из машины в эту новую клетку. Я содрогнулся, подумав о том, как Артур весь день хватал и тянул меня. Я оттянул ткань с плеча и увидел проступающий синяк там, где были его руки.

Я чувствовал себя помеченным, будто теперь вношу грязь снаружи в эту чистую стерильную декорацию, будто я какое-то греховное чудовище, брошенное сюда ждать наказания и приговора. Надо было предвидеть, что так будет, — что-то, что бросит мне вызов и сломает меня.

Отступая от зеркала, я споткнулся и упал спиной на мягкий белый матрас, шёлковое покрывало грозило затянуть моё тело в пену с эффектом памяти. На минуту я позволил себе утонуть в кровати и заплакал. Всё это время я старался не плакать, но больше не мог сдерживаться. Всхлипывая, я стирал слезами грязь и засохшую слюну Артура с лица.

Я вытер лицо одной из подушек, размазав по её мягкому хлопку остатки этого дня. Через некоторое время я начал обыскивать комнату — вдруг здесь спрятано окно или какой-то выход. Я дошёл до противоположной стены, расписанной под заснеженные Береговые горы, и, скользнув по стене пальцами, понял, что она бетонная.

Продвигаясь вдоль стены, я прошёл всю комнату за шесть шагов и открыл шкаф прямо перед собой. Сердце у меня упало, когда я увидел, что там. Мне хотелось захлопнуть дверцу, сделать вид, что я ничего не видел, но вместо этого я глубоко вдохнул и распахнул её настежь.

В первом шкафу была коллекция секс-игрушек, всё ещё в пластиковой упаковке: дилдо, вибраторы и шарики всех цветов и форм, расставленные по возрастанию размера, и коробка с последней игрушкой занимала целую верхнюю полку. Я стиснул зубы, представив Артура, держащего её обеими руками надо мной.

Я посмотрел на другую сторону кровати и увидел ещё два шкафа напротив зеркала, в которое я только что смотрел. Заглядывать туда мне не хотелось, но я знал: всё, что Артур для меня запланировал, будет там. Мой мозг взвешивал, что лучше — знать о грядущей опасности или пожить в блаженном неведении ещё несколько минут.

Я обошёл кровать, грудь сдавило, пальцы дёргались, пока я медленно тянулся к ручке. Я открыл дверцу — она показалась гораздо тяжелее, чем была. В этом шкафу не было полок, вместо них примерно на уровне моих глаз висел ряд крючков. На них висела коллекция стеков. Одни тоньше, другие толще, некоторые с тупыми шипами, а ниже я увидел спутанную паутину чёрных кожаных ремней и фиксаторов, которые, похоже, уже использовали.

Я не стал закрывать этот шкаф и открыл соседний. Внутри были две вешалки с одеждой. Джинсы, футболки, пушистые детские пижамы, а в самой глубине, за висящими рубашками, — полный латексный костюм с маской на молнии. Вся одежда была точно моего размера; какие-то вещи были незнакомыми или редкими, но некоторые оказались теми самыми футболками с группами, которые я всегда ношу в своих видео.

Я захлопнул оба шкафа, потом снова их распахнул и начал бить ногой по нижним петлям дверцы. Если я не могу выбраться, надо хотя бы попытаться забаррикадировать дверь или сделать что-нибудь, чтобы его задержать. Я думал, что если сломаю дверцы, у меня будет хоть что-то.

Я понял, что петли не поддаются, и перешёл к следующему шкафу — там были такие же петли. Я попробовал один слабый пинок, но результат был тем же. Тогда я быстро перешёл к кровати, чтобы проверить, нельзя ли придвинуть её к двери, но оказалось, что она привинчена к полу.

Я как раз пытался выдернуть из розетки одну из ламп, когда услышал знакомый писк: дверь отперлась и открылась. Я быстро пригнулся и спрятался за кроватью, проклиная себя за то, что не схватил одну из игрушек, чтобы использовать как тупое оружие.

Я с ужасом ждал, что Артур войдёт, схватит меня за шиворот и швырнёт на кровать, но в комнату проникли только слабый мускусный запах и далёкий звук, такой тихий, что я не мог понять, что это.

Я нерешительно выглянул из-за кровати и увидел, что дверь теперь распахнута. Он не собирался входить, он приглашал меня выйти.

Я встал и перебрал шкафы в поисках чего-нибудь, что можно было бы использовать против Артура, когда я его увижу. Металла почти не было, все дилдо были резиновыми или силиконовыми, слишком мягкими, чтобы что-то сделать. Я решил взять с собой стек с шипами: кожаный хлыст ничего бы не сделал, а вот деревянная рукоять могла.

Сжимая стек, я вышел из комнаты. Я почти ожидал, что Артур окажется прямо за дверью, но, выглянув, увидел только запертые двери и пустой тёмный коридор. Я вышел в коридор и увидел четыре запертые двери, за которыми коридор поворачивал. Прямо за поворотом виднелся тусклый свет и слышались тихие аплодисменты публики по телевизору. В коридоре было так темно, что я еле различал очертания дверных проёмов и маленький столик.

Я попробовал дверь, через которую мы вошли, на мгновение повернувшись спиной к звукам и свету; ручка не шелохнулась, как и вся остальная металлическая дверь. Электронная панель рядом с дверью не давала ни малейшей подсказки, как выбраться без телефона Артура или его разрешения. Я развернулся и понял, что у меня есть только два варианта: идти на свет и звук телевизора или лечь в кровать и ждать, пока Артур разозлится настолько, что сам придёт за мной.

Я медленно пошёл по коридору, проверяя по пути замок на каждой двери. Рука так вспотела, что я чуть не ронял стек при каждом дрожащем шаге. Прокрадываясь по коридору, я ждал, что Артур выскочит из какой-нибудь двери. В голове проносились все способы, которыми он мог меня мучить и истязать.

Даже этот коридор мог быть его фетишем: он мог сейчас наблюдать за мной, выманивать меня в лес, чтобы охотиться на меня, как на оленя, нацепив камуфляжный охотничий жилет. Он мог ждать, пока я побегу или сдамся, и мне пришлось бы подыгрывать, пока он не кончит.

Дойдя до поворота, я перехватил стек: обмотал кожаный хлыст вокруг кулака и держал его как короткую хоккейную клюшку, готовясь встретить натиск стопятидесятикилограммового немца.

За поворотом я нашёл то, чего ожидал меньше всего: берлогу. Гостиную или по крайней мере комнату, сделанную так, чтобы казаться гостиной. Пол покрывал грязный серый ковёр с длинным ворсом, заляпанный едой и усеянный спортивными носками.

Стены были увешаны постерами с игроками в американский футбол и полуголыми моделями, а ещё несколькими университетскими вымпелами и нетронутыми мишенями для дартса.

Старое синее кресло-мешок возле пузатого телевизора стало последним пристанищем для стопки коробок из-под пиццы. На экране шёл матч по американскому футболу. Аналоговая техника с трудом удерживала чёткость ликования трибун и изображения команд.

За телевизором, в углу комнаты и на противоположной стене стояли студийные прожекторы, приглушённые и окрашенные так, чтобы подражать маленьким источникам света в комнате или усиливать их. Лава-лампа стояла выключенной: её работу выполнял профессиональный свет для настроения.

На большом журнальном столике перед телевизором стояли пустые смятые красные пластиковые стаканчики, аккуратно расставленные между порножурналами и чистой, ни разу не использованной пепельницей. Вся комната выглядела как тщательно спланированная и выстроенная площадка для съёмок порно — как то, что я описал бы в одном из своих многочисленных видео или постов. Единственным, что выбивалось из картины, была высокая, стопятидесятикилограммовая туша голой, бледной, покрытой волосами плоти на центральном диване.

Мебель скрипнула, когда он повернулся посмотреть на меня, свет телевизора лёг на его лицо, и я понял, зачем ему понадобились эти десять минут. На Артуре был полный слой белого грима, сквозь который торчала каждая пора и каждый волосок. Губы были накрашены ярко-розовым, неряшливые линии заходили за контур и липли к усам.

Прожектор за спиной Артура освещал его полуголое тело и бикини, которое на нём было. Ярко-розовый лифчик впивался в спину, образуя новую складку жира, а спереди свободно обхватывал его большие дряблые грудные мышцы. Трусы розового бикини исчезали у Артура в паху.

Мой взгляд опускался всё ниже, пока я не посмотрел на его руки. Наверное, от шока я выронил стек, но понял это, только когда услышал, как он упал на ворсистый ковёр. На полу рядом с его руками лежал открытый пакет пластиковых стяжек, и, когда я вошёл, он как раз привязывал собственные руки к ножке дивана.

И тут меня осенило: всё это было знакомым, потому что это написал я. Комнату, бикини и всё остальное. Это было из одного из моих заказов.

В прошлом году один из подписчиков заказал мне подробно описать его фантазию, и у него было правило: в видео я не должен говорить, что это его идеи или фетиши, всё должно быть моим.

Я снял видео, взял деньги, отправил ему видео и через две недели выложил его в открытый доступ. Я особо не задумывался, пока он не заказал мне ту же фантазию ещё два раза: он хотел, чтобы я её дополнил, сделал хуже.

Он был вежлив, не давил и ни разу не пытался сбить цену. В видео я играл жестокого бойфренда, который «дрессирует» зрителя, чтобы потом подкладывать его под всех своих друзей.

— Папочка? П-п-пвасти, я тебя р-разбудила? Что ты со мной сделаешь, папочка? — сказал он фальшивым писклявым голосом, сквозь который пробивался и срывался его настоящий, грубый.

Память вернула меня к тому моменту, когда я получил третий заказ от того аккаунта. Я слышал, что один человек может заказать несколько видео, но обычно это были разные фетиши и предпочтения. Я никогда не слышал, чтобы одну и ту же фантазию заказывали трижды.

С каждым разом становилось всё хуже и хуже: в первом видео были просто связывание и ролевая игра в изнасилование, во втором — принудительная феминизация и групповуха, а в последнем мужчина попросил говорить о вечном владении.

Я думал только о поступающих деньгах и охотно делал вид, что это и моя фантазия, как требовали правила первого заказа.

Надо было отступить, убежать обратно в комнату, но в тот момент мне пришла идея. Я глубоко вдохнул и шагнул вперёд. Я заставил себя говорить ниже, пытаясь идти к дивану не дрожа.

— О-о, нет-нет. Так не пойдёт.

Я заставил себя встать рядом с Артуром.

Наклоняясь за пакетом стяжек, я чувствую на себе взгляд Артура — не на теле, а на лице: он следит за моим выступлением. Пристально следит, будто ждёт, что я провалюсь и выйду из образа, в котором он хочет меня видеть.

Я держал пакет дрожащими руками, вытащил несколько стяжек из порванной упаковки; единственным ориентиром был свет телевизора, пока мои руки подбирались к рукам Артура. Стяжки на его запястьях так врезались в жир и дряблую плоть, что мне стало чуть спокойнее, но недостаточно.

Я глубоко выдохнул и сказал:

— Я… Мне нужно убедиться, что моя ш-шлюшка не вырвется.

Я затягиваю две стяжки и добавляю ещё по одной на каждое запястье. Лицо Артура было прямо рядом с моим, он не сводил с меня глаз. Привязывая его запястья к деревянным ножкам дивана, я отчаянно старался не сбиться и оставаться в образе, даже когда горячее дыхание Артура падало мне на затылок, даже когда я заметил, как он трётся о подушки, так что диван скрипел.

Закончив, я попятился и чуть не споткнулся о столик, но удержался и постарался сохранять спокойствие. Мне нужно было оставаться спокойным, неподвижным и держать всё под контролем. Я отступил за спину Артура и почувствовал что-то под ногой. Это был телефон, он был подключён к розетке и заряжался. Он был едва спрятан под кучей спортивных носков под стулом, но в тот момент он был моей единственной надеждой — как найти лестницу посреди лабиринта.

Артур открыл рот, чтобы что-то сказать, но я не услышал. Как только я увидел телефон, я наклонился, выдернул его из зарядки и побежал обратно к входной двери. Артур кричал мне вслед:

— Папочка, папочка Тони, вернись, — всё тем же писклявым девичьим голосом, пока я убегал.

Я подбежал к большой металлической входной двери и начал бить телефоном по считывателю, пытаясь заставить одно сработать с другим.

Артуру стоило только помахать своим телефоном, и всё срабатывало, но чем дольше у меня ничего не выходило, тем яснее я понимал, что телефон не тот. Я попытался зайти в телефон, но не нашёл ничего похожего на приложение безопасности — только ярлыки на главном экране, ведущие на мои профили на всех платформах. Я кричал, орал и пинал дверь в отчаянной злобе. После нескольких пинков я услышал, как дерево двери начинает трещать и ломаться. На секунду меня затопила надежда, и я удвоил силу каждого пинка, пока не понял, что дверь металлическая, а не деревянная.

Треск ломающегося дерева доносился из главной комнаты. Я начал всем весом бросаться на дверь, когда услышал кряхтение Артура и щелчки лопающегося пластика.

Я продолжал пинать, прижимая телефон к груди, и с каждым пинком звуки позади становились громче и ближе. Сначала треск пластика и дерева, потом глубокое, задыхающееся пыхтение, потом топот тяжёлых ног и шлепки живота Артура о пах, пока он нёсся по коридору.

Я застыл от ужаса, пока он приближался, я ждал нападения — удара в висок или удушающего захвата. Какая-то часть меня этого хотела, хотела умереть, лишь бы не чувствовать того, что он хотел заставить меня почувствовать дальше. Я хотел, чтобы этот человек сомкнул свои толстые пальцы на моей хрупкой шее и задушил меня, чтобы я хотя бы был свободен.

Вместо этого я почувствовал, как в спину упирается ткань лифчика, а на макушку сверху падает горячее пыхтение. Я успел спрятать телефон за пояс штанов, прежде чем Артур уронил голову мне на плечо, как уставший карапуз. Он капризно, плаксиво надул губы и сказал:

— Папо-о-очка, куда ты у-у-ходишь?

От его сюсюкающего голоса меня замутило, но от настоящего голоса я разрыдался. Я почувствовал, как рука ползёт вверх по моему бедру, а он прорычал мне в ухо своим грубым густым акцентом:

— Ты. Должен. Остаться.

Я сломался и заплакал, горячие слёзы покатились по щекам. Я позволил телу трястись и позволил коленям подогнуться, рыдая у него в руках. Одна его рука оставалась у меня на груди, мягко растирая и гладя, будто пыталась меня успокоить. Другая медленно поднималась по моему бедру. Его толстые пальцы были в нескольких сантиметрах от спрятанного телефона. Он вот-вот полезет мне в штаны и найдёт телефон или что-то похуже, что-то более «особенное» для него.

Нужно было действовать быстро: если я так и останусь стоять столбом, он нащупает выпуклость и поймёт. Мне было страшно, и мой мозг сделал единственное, что пришло ему в голову, чтобы выжить. Я сделал глубокий дрожащий вдох, который обжёг саднящее горло, как виски.

— Тони, почему бы тебе не… — начал Артур своим обычным голосом, но я развернулся и влепил ему пощёчину по раскрашенному лицу; щека была как кирпичная стена, обтянутая слоем влажного, замазанного гримом жира.

Артур не дрогнул и не шелохнулся, но на лице у него было удивление. Я не обращал внимания на жжение в ладони и рявкнул сквозь слёзы:

— К-КТО РАЗРЕШИЛ ТЕБЕ ГОВОРИТЬ, СУКА?

На секунду в коридоре стало тихо, мы оба смотрели друг на друга. Я ждал его реакции, а его маленькие мёртвые глазки снова обшаривали меня — не смотрели, а метались туда-сюда, будто он пытался впитать каждую деталь моего выступления.

Я смотрел, как его огромная волосатая рука медленно поднимается от моего бока к его лицу; он легонько прикрыл щёку, по которой я ударил, и погладил её, будто моя жалкая попытка пощёчины и правда причинила ему боль. Я старался сохранять суровое выражение лица, пока тонкие розовые губы Артура растягивались в тошнотворной улыбке.

Голос Артура поднялся ещё на октаву, и он захихикал мне в лицо:

— Хи-хи-хи, похоже, тебе придётся поставить меня на место, майн кляйнер~

Дрожа всем телом, я повёл Артура обратно в комнату с телевизором. Сначала я потянулся взять его за руку, но остановился и вместо этого схватил его за загривок и стал толкать вперёд. Он пригнулся, стараясь казаться меньше, подыгрывая нашему общему спектаклю, и я видел, как у него закатываются глаза и как он постанывает от каждого толчка.

Одной рукой я вёл его, а другой полез за телефоном, спрятанным в штанах; потные пальцы скользили по экрану, пока я пытался с ним разобраться, не вызывая подозрений. Когда мы проходили мимо двери в комнату, куда он меня бросил, я швырнул телефон на безупречно белую кровать. Я видел, как телефон упал на маленькую подушку, в которую я плакал всего несколько минут назад, и, чтобы заглушить любой звук, сжал шею Артура сильнее, так что он громко застонал. Если Артур и заметил движение у себя за спиной, ему было слишком хорошо, чтобы обращать на это внимание.

Для верности я толкал его по коридору сильнее и быстрее, унижая на ходу.

— Давай шевелись. Не заставляй меня сломать тебе нос раньше, чем я доберусь до твоей задницы, сука, — прорычал я ему в ухо. Помню, как гордился этой репликой, когда придумал её, сочиняя сценарии для его заказов.

Я привёл его обратно к дивану в ярко освещённой комнате, белый шум телевизора и прожекторов звенел у меня в ушах. Я был рад этому шуму: заглушающий гул футбольного матча помогал мне не слышать стонов и кряхтения мужчины, которого я держал.

Взгромоздившись на диван, он задвигался взад-вперёд в неудачной попытке повилять передо мной бёдрами, и по комнате разнеслись мягкие шлепки влажной плоти о плоть. Я снова привязал его, на самом деле не пытаясь обездвижить, а просто чтобы выиграть время.

Пальцы путались, пока я привязывал его запястья к теперь расщеплённым, покалеченным ножкам дивана, и каждое тихое «щёлк, щёлк, щёлк» стяжек повторяло удары моего сердца в горле, пока я сдерживал слёзы, сохраняя каменное лицо.

Я говорил то, что он хотел, чтобы я говорил, одна отрепетированная реплика за другой. Каждое ругательство, каждое оскорбление несло в себе вес многолетней злости и в то же время ничего для меня не значило. С каждым слогом Артур шире раздвигал ноги и выше поднимал бёдра.

Я встал позади него, спустил штаны и навалился ему на спину.

Я сделал то, чего он хотел, как описывал в своих видео, и просто пытался сосредоточиться и отключиться от всего.

Я пытался уйти в собственное воображение, сосредоточиться и закончить поскорее, но звуки и ощущения того, что происходило на самом деле, всё время обрывали мой побег. Мои воспоминания рушились на каждом шагу. Я пытался представить свою кровать, но колючая обивка дивана под коленями не отпускала меня из этой комнаты.

Я пытался вспомнить свою первую любовь: волнение, трепет, чувство, что тебя хотят видеть рядом. Чувство, что наконец есть кого обнимать и любить, — это воспоминание было последним, за что я мог держаться. Моя душа отказывалась покидать тело, а Артур стонал и требовал ещё.

Я открыл глаза — я даже не заметил, что закрыл их. Шансы отключиться и уйти из собственного тела пропали, как только мой взгляд упал на тварь передо мной. Вид каждой бородавки и прыща на его спине, звук каждого мягкого шлепка потной кожи уводили меня всё дальше от воспоминаний, обратно в эту грёбаную комнату.

Картинка у меня в голове корёжилась и рассыпалась с каждым громким кряхтением и визгом, которые звучали не как страсть, а как звуки свиньи, дорвавшейся до долгожданных помоев. Я пытался ускориться, чтобы поскорее с этим покончить, но так только быстрее терял сосредоточенность, и тело всё меньше меня слушалось.

Я пытался удержаться, зажмурился и старался удержать в голове образ своей первой и единственной любви. Я чувствовал, как стены смыкаются вокруг меня: мне нужно было продолжать, иначе я был бы мёртв. Не успел я опомниться, как уже плакал и не мог дышать.

Я отчаянно пытался вдохнуть, но не мог, слёзы текли по лицу и капали на тело Артура, а меня сильно трясло. В глазах поплыло, сердце выпрыгивало из груди, я больше не мог делать вид, что я не в домике со своим насильником, больше не мог делать вид, что меня не отделяет от смерти одна ошибка.

Я остановился, и меня замутило; мне казалось, что меня сейчас вырвет ему на спину, когда он подался назад, ко мне. Он повёл бёдрами, пытаясь заставить меня продолжать. Я снова сорвался в рыдания, а Артур порвал стяжки, завёл руку за спину и схватил меня за футболку.

— ЧТО?! Почему ты остановился, а?

Толстые пальцы сжимаются у меня на шее — уже не направляя и не угрожая, а наказывая. Я позволил телу обмякнуть, пока Артур поднимался, нависая надо мной, и размазанная подводка только сильнее подчёркивала, какими расширенными и безумными выглядят его зрачки.

Мои ноги болтались над полом, пока он нёс меня за шею обратно по коридору, поле зрения темнело, но я различал, как открываются и закрываются его ярко-розовые губы, как с жёлтых зубов летит мне в лицо слюна. Я не слышал его криков и тирады, слышал только глухой звон, и мне казалось, что моё тело летит по воздуху.

Я ждал, что меня швырнут о стену, я надеялся, что меня швырнут о стену. Мне хотелось, чтобы он просто убил меня: сжал хватку и сломал мне шею или бил головой о стену, пока в глазах наконец не потемнеет, пока мои слёзы, и сердце, и вина, и стыд наконец не остановятся.

Я чувствовал, как проваливаюсь в сон, душа наконец собиралась покинуть тело, когда меня швырнуло по воздуху, и я приземлился на мягкое шёлковое бельё. Воздух ворвался в лёгкие, обжигая глубоко в груди, и зрение медленно вернулось.

Когда Артур навис в дверях, я понял, что снова в спальне, которую он сделал для меня. Я пошарил рукой по кровати, пока не нашёл спрятанный телефон, и засунул его под подушку за спиной.

Лицо Артура побагровело, он продолжал орать, и, когда звон в ушах стих, его слова стали разборчивее:

— …ТЫ БЕСПОЛЕЗНОЕ ДЕРЬМО, Я ОЖИДАЛ ОТ ТЕБЯ БОЛЬШЕГО. ТЫ ДОЛЖЕН БЫЛ БЫТЬ ЛУЧШЕ!

Изо рта у него летела слюна, тусклый свет спальни выхватывал каждую каплю, пока они падали на белый ковёр, на котором ещё оставались пятна от моего перепачканного тела.

Я вздрогнул, когда он шагнул в комнату, но он на секунду застыл, пытаясь собрать следующее предложение.

— Я-я… Мы же… БЛЯДЬ! — громко пробормотал он, вышел из комнаты и захлопнул за собой металлическую дверь. Он постоял за дверью, ругаясь и крича на смеси английского и немецкого, а потом умчался прочь.

Через несколько секунд, пока я всё ещё пытался отдышаться, я услышал, как дверь спальни заперлась с тихим «пик».

Мне хотелось схватить телефон из-под подушки, мне нужно было снова попытаться выбраться. Я позвонил бы в полицию или определил бы по нему своё местоположение. Я правда собирался сделать это при первой же возможности, но вместо этого повернулся на бок, лицом к стене.

Свежие слёзы потекли по лицу, пока я лежал в кровати, а мой взгляд медленно скользил по обоям с заснеженными канадскими горами. Мой побег был в нескольких сантиметрах, но разум умолял о покое, хотя бы на мгновение.

Холодный белый ветер с горы спускался по крутой долине на маленький ельник, прятавший маленький домик со светом в окнах, и белые хлопья чистого снега падали на землю, медленно закрашивая её, пока не покроют всю.

Сидя в этой холодной белой комнате, я думаю о том, что, может быть, никогда отсюда не выйду. Если разозлить его достаточно сильно, он меня просто убьёт, но я думал и о том, что если буду и дальше подыгрывать, то он оставит меня себе, а это будет ещё хуже. Он меня нашёл, это очевидно, но сделает ли он то, чем угрожал, расскажет ли моей семье? Или всё это про моих родителей было лишь блефом, чтобы заманить меня сюда?

Знаю, это неважно, я могу никогда отсюда не выйти. Я никогда не поступлю в колледж в каком-нибудь далёком городе, никогда не помогу родителям выйти на пенсию. Я больше никогда не увижу снег, и у меня никогда не будет второго шанса на настоящее счастье.

Питер так и не увидел снег.

Я обещал ему, что, когда погода начнёт меняться, мы вместе будем смотреть на первый снег из окна моей спальни, укутавшись в одеяла, подальше от всех, кто мог бы нас увидеть. Подальше от моих родителей, от горожан и от его принимающей семьи, которая докладывала обо всём его родным на Филиппинах.

Я говорил ему, что свожу его на хоккей и на ярмарки, говорил, что, когда мы оба доучимся до колледжа, я поступлю в любой университет, какой он выберет, и что, в какой бы стране это ни было, я всегда буду хотеть быть рядом с ним. Мы виделись при любой возможности — ранним утром или после полуночи в лесу возле моего дома. Я даже пытался выучить несколько фраз на тагальском, чтобы сделать ему сюрприз.

Несколько дней я наконец был счастлив и чувствовал себя свободным, правда казалось, что мы созданы друг для друга, что мы — свет в мирах друг друга. Я без конца мечтал о том, как мы уедем из города вместе, как мы поженимся. Я даже думал о том, как мы будем вместе растить приёмных детей.

Когда до моих родителей дошла новость, что принимающая семья нашла у него в комнате рюкзак с виски, мне показалось, что это лишь вопрос времени, пока они не влезут в это достаточно глубоко, чтобы понять, что это тот самый рюкзак, с которым я ходил в средней школе. Краденый алкоголь и выпивка несовершеннолетних — это уже было плохо, но как я должен был объяснить всё остальное, что лежало в том рюкзаке?

Как я должен был объяснить, что мой рюкзак спрятан под кроватью у парня, о знакомстве с которым мои родители даже не знали? Мне казалось, что началась гонка — кто кого первым сдаст, — и я начал говорить родителям, что слышал о Питере разное нехорошее. Я надеялся, что сказанного хватит, чтобы намекнуть, что он вор и лжец, но когда отец с матерью начали намекать, что он спаивает девочек, чтобы воспользоваться ими, я промолчал.

Я ждал большой ссоры, ждал, что Питер назовёт меня лжецом, раскроет меня и себя перед всем городом. Чего я не ждал, так это того, что он промолчит и не станет бороться. Меньше чем через неделю пол-города было готово выжить его, а он стоически уехал, не сказав в свою защиту ни слова. Каждый день я думаю о нём, и мне хочется сбежать, найти его, сказать, что мне жаль и что я его люблю, но я знаю, что не заслуживаю увидеть его снова.

Я знаю, что сам это с собой сделал, надо было понимать, когда я начал снимать эти видео, что так и будет. И вот я сижу во вретище, посыпанный пеплом, и лишь слёзы могут смыть с меня то, что я натворил. Я болен, и вместо того чтобы остановить себя, я губил и развращал других. Я делал людям больно и подводил их. Может, я заслуживаю быть здесь, заслуживаю просто умереть, чтобы больше никогда о нём не думать.

Всё, чего он хотел, — смотреть со мной на снег.

Когда я умру, от меня останутся только фотографии моей задницы и видео с моим членом. Даже если их удалят с Reddit и Твиттера, я уверен, что у Артура и таких, как он, они где-то сохранены. Я навсегда останусь его сокровищем.

А если он всё равно расскажет? А если он меня убьёт и всё равно расскажет родителям или сольёт мои данные, разошлёт мои фотографии по городу в то же время, когда бросит моё мёртвое тело в лесу, — последний штрих, доказывающий, что во всём этом я был нечистым?

Родители откажутся от моего тела. Они никогда не позволят похоронить меня на семейном участке. Моё имя навсегда останется пятном на их идеальной жизни, ещё одной темой, которую не обсуждают при посторонних.

Сейчас я прячусь в одном из шкафов, на коленях, и то пишу это, то снова и снова молюсь. Никогда не думал, что снова буду молиться, думал, что это никогда не поможет. Я пытался молиться, пытался дать Артуру то, чего он хотел, пытался подыгрывать и сбежать. У меня остался один из последних вариантов — исповедь. Очиститься перед смертью, как меня учили.

Пожалуйста, я теряю надежду и не знаю, когда вернётся Артур. Мне всё равно, кто вы, но пожалуйста, если вы где-то у реки Спрингфилд и можете помочь, пожалуйста, я сделаю что угодно.

Я серьёзно, я сделаю всё, что попросите.