Зря я пришла на могилу матери

Кажется, я наконец готова об этом рассказать.

Около года назад мне пришло безликое письмо из дома престарелых недалеко от города, где я выросла: мне сообщали, что туда поступила моя мать, и просили с ними связаться. Оказалось, у неё развилась деменция.

Надо сказать, моя мать не была доброй женщиной, особенно ко мне. Мне неловко много говорить об этом за пределами кабинета психотерапевта. Скажем так: я не разговаривала с ней с тех пор, как в восемнадцать она выгнала меня из дома. Насколько я тогда могла судить, после этого она жила в нашем родном городе совсем одна, а я была её единственной живой родственницей. Логично, что связались именно со мной.

Я всё-таки съездила к ней. Мне было любопытно, что с ней стало. Помогало и то, что место, где столько персонала, как в доме престарелых, моя нервная система не воспринимала как опасное.

Когда я вошла в её комнату, мать почти не заметила моего приближения; помню её слабые, жилистые руки, безвольно свисающие с подлокотников, и то, что она смотрела себе на колени. Помню и то, что она сказала, когда наконец подняла голову и посмотрела на меня: «Ты вернулась, — улыбка, — ты вернулась наверх». Она говорила с такой теплотой и любовью, что мне стало дурно.

Той же ночью она умерла. Я узнала об этом потому, что, как выяснилось, я всё ещё была в её завещании. Может, она просто забыла меня вычеркнуть, а может, это было последнее издевательство.

На оглашении завещания был только один человек, кроме меня. Женщина примерно того же возраста, что и мать, может, какая-то подруга. Я так и не узнала. Когда я вошла, она обернулась на стуле, и глаза у неё широко раскрылись — выражение я могу описать только как испуг. Всё оглашение она не сводила с меня глаз. Я правда старалась не обращать внимания, понимая, что я и так на взводе от одного того, что вернулась в этот город. И всё же было очевидно, что моё присутствие её почему-то пугает. Я чувствовала на себе её взгляд, пока смотрела прямо перед собой, и слышала, как её дыхание учащается, срываясь и хрипя так ужасно, что это только сильнее меня раздражало.

Когда нас отпустили, я больше не выдержала. Я сорвалась на неё и потребовала объяснить, почему она пялится. Она ничего не сказала, просто перепугалась, даже закричала, и убежала.

Я сказала себе, что это у неё проблемы, а не у меня.

Среди вещей, оставленных мне матерью, был фотоальбом, который я тогда открывать не стала.

На похороны я не пошла, но в конце концов решила сходить на кладбище. Я была изрядно пьяна — настолько, что пойти поздно вечером плюнуть на могилу матери казалось хорошей идеей.

Дойдя до участка, я в полумраке обо что-то споткнулась. Лёжа щекой в мокрой земле, я увидела то, что и ожидала: две старые могилы — отца и моей мертворождённой сестры (ей повезло) — и рядом новую могилу матери. Земля на ней была ещё свежей. Но, подняв голову, я обнаружила, что лежу под четвёртым, слегка выветренным надгробием:

Лилиан [второе имя] [фамилия]
1991–2021
Любимая дочь

Из-за того, что я скрыла имя, может быть непонятно, но это моё полное имя!

Не думаю, что могу толком описать, какие чувства вызывает вид собственной могилы. Кажется, я пролежала там несколько часов, дрожа в грязи и листьях, охваченная абсолютным ужасом. Все чувства, с которыми я справлялась всю ту неделю, будто обрушились на меня разом.

Когда холод стал невыносимым, я вернулась в город. Открыт был только бар. Я не собиралась пить ещё; мне просто хотелось согреться.

Задним числом я понимаю, почему бармен отреагировал так, как отреагировал. Наверное, я его до смерти напугала, ввалившись к нему вся в кладбищенской земле и сухих листьях. Он выгнал меня с криками, не преминув сообщить, что вообще-то я должна быть мертва!

У меня было много вопросов (и до сих пор есть). Сначала я подумала, что это история, которую мать сочинила, когда я исчезла вскоре после восемнадцатилетия, но чтобы дойти до инсценировки похорон? Вряд ли.

В конце концов я всё-таки пролистала тот фотоальбом. В основном там были мои фотографии, и у каждой — короткая подпись почерком матери. Начиналось всё вполне нормально, вроде «Лилиан, 2 года, на своём дне рождения» или «Лилиан, 13 лет, кружится в новом платье». Странно было видеть такую нежность, когда в повседневной жизни я не получала её вовсе, но, наверное, даже самые плохие люди сложно устроены. Всё оставалось нормальным вплоть до «Лилиан, 17 лет, на сцене на выпускном», но страницы на этом не кончались.

Напомню ещё раз: мать выгнала меня в восемнадцать. На следующей фотографии мы с матерью шли под руку, обе широко улыбались, может, даже смеялись: «Лилиан, 19 лет, на прогулке со мной». И так дальше. Снимок за снимком — кто-то, кто выглядел точь-в-точь как я, старел рядом с моей матерью. Кем бы она ни была, она действительно была идентична мне, вплоть до мелочей вроде двух родинок у меня на шее или маленького шрама на губе. Я даже сравнила фотографии из альбома со своими снимками разных лет, чтобы убедиться, и обнаружила, что она старела точно так же, как я. Главное отличие, и почему-то именно оно тревожит меня больше всего, — то, насколько счастливой она выглядит рядом с моей матерью. Я бы никогда так ей не улыбнулась.

Последней в альбоме была фотография открытого гроба. В нём лежала та, кем бы она ни была, в голубом сарафане, который я оставила, когда меня выгнали. Подпись тоже была: «Лилиан, 30 лет, на своих похоронах».

Я ещё немного поискала в интернете и выяснила, что похороны действительно были, а о моей «трагической гибели» писала местная газета. В итоге я продлила проживание в гостинице, чтобы во всём разобраться. Кажется, я здорово напугала нескольких людей, настаивая, что я и есть Лилиан: все, кто, по-видимому, знал «меня», утверждали, что я умерла, а я либо не в себе, либо зло шучу, выдавая себя за «неё». В конце концов всё стало слишком враждебным, и я решила уехать домой.

Было время, когда я втайне на этом зациклилась, но объяснения у меня нет. Я не знаю, кто лежит в той могиле, и сейчас уже не уверена, хочу ли это знать.