Мне снова приснился сон, когда я должен был стоять на карауле. Это была небольшая ссора между мной и моей бывшей из-за денег, которые куда-то уходили. Она отмахивалась, не желая объяснять, на что тратит и почему постоянно снимает наличные в банкомате, когда к счёту привязана карта. Меня это взбесило, и я ушёл потусоваться с парнями.
Мы хорошо провели время, наслаждаясь компанией друг друга за парой пива в местном баре. Мы были в пешей доступности от дома моего друга Тома, но много не пили. Я с удивлением увидел, что Генри тоже немного пьёт, спросил, нормально ли это, и он сказал, что напиваться — грех, но в небольшом количестве алкоголя нет ничего плохого, и даже сам Иисус выпивал. Меня это удивляет до сих пор. А так мы говорили о том, как складываются наши жизни: как Том привыкает к новой работе, как у Генри дела в церкви и как Мэтт привыкает к роли молодого отца. Через какое-то время мы вышли и пошли по домам, продолжая болтать и наслаждаясь временем, когда можно быть обычными придурками: сыпали отсылками и отпускали шутки, которых больше никто бы не понял.
Почувствовав, что протрезвел, я поехал домой. Проезжая по сельской местности, я думал о том, как бы всё это исправить. Я любил свою девушку и хотел для неё лучшего. Поэтому я заехал в местный винный магазин за вином. Мне приглянулась одна бутылка, я её разглядывал и думал, что хорошо было бы распить её вместе за более спокойным разговором. Продавец стоял ко мне спиной, пока я доставал кошелёк, и тут я заметил что-то неладное. Его одежда была изорвана в клочья. Прежде чем я успел что-то сказать, он обернулся, и я увидел того опустевшего, которого безжалостно избил: успел разглядеть его раздавленное лицо, вывихнутую челюсть, услышать судорожное дыхание — и проснулся.
Я проснулся раньше всех, когда над листвой занимался рассвет. Сказал бы, что привык к странностям, но Лес старается не давать мне ни капли покоя. Не знаю, почему мне снятся все эти сны. Раньше я не видел так много снов, а если и видел, то обычно бессмыслицу. Я стряхнул с себя это мерзкое чувство и разбудил остальных.
Когда все встали, никто, кроме Тома, не заметил оленьих следов, и это натолкнуло его на мысль. Можно попробовать поохотиться и посмотреть, что выйдет. Я вызвался пойти, а Мэтт с Генри снова отправились собирать еду. Я взял нож и пошёл с Томом. По дороге я решил завести разговор.
— Думаешь, лес будет воскрешать и животных, как воскресил меня и Генри? — спросил я.
— Очень надеюсь, что нет, иначе нам крупно не повезло, — сказал он, пытаясь отвлечься от того, что его тревожило.
Я спросил, что не так, и он вздохнул.
— Как нам ожидать, что всё вернётся в норму, когда мы отсюда выберемся? Двое из нас видели смерть и вернулись. Ведь после такого ничего не может остаться прежним, да? Как мне делать вид, что всё нормально? — спросил он.
У меня и правда не было ответа. Всё это время я думал только о том, как нас отсюда вытащить. Я не задумывался о том, как всё будет, когда мы выберемся.
— Я-я не знаю, чувак. Не могу сказать, как всё станет нормальным, когда мы выберемся из этого грёбаного леса. Я только знаю, что не брошу вас, ребята. Мы здесь нужны друг другу, — сказал я, пытаясь его подбодрить.
Он только вздохнул, и, видимо, такой ответ его устроил. Знаю, я не мастер слова, но я старался быть с ним честным. В конце концов он всё-таки заговорил.
— Мне прошлой ночью приснился странный сон. Про тот раз, когда ты поругался с бывшей и мы все пошли в тот местный бар. Было весело, и мы все разошлись по домам. Помню, после всего этого я готовился ко сну и увидел у себя во дворе то Дерево. Я вышел и пошёл на него посмотреть. Оно было такое чертовски высокое и такое хаотичное. Казалось нереальным, но во сне я к нему прикоснулся. Я видел вещи, в которых нет смысла. Будто я видел чужие воспоминания о том, как люди приходили к Дереву. А потом ты меня разбудил, — рассказал он.
— Мне на днях снился похожий сон, про Дерево, я тоже к нему прикоснулся и испытал то же самое, что и ты. Это Лес с нами играет. Всё это ненастоящее, чувак. Ты бы знал, если бы у тебя во дворе стояло это жуткое дерево, — ответил я.
Он только кивнул, и мы пошли дальше. Меня удивило, что ему приснился сон, похожий на мой. Это само по себе было жутко, но, как я ему и сказал, наверняка это Лес с нами играл. Нет никакого нормального способа, чтобы нам с ним прошлой ночью приснилось одно и то же, если только не его вмешательство. Я постарался об этом не думать и шёл дальше.
Вскоре мы наткнулись на кроличью нору. Кролики были здоровенные, но подбегали прямо ко мне, не обращая на меня никакого внимания. А вот от Тома они держались подальше, чем очень его озадачили. Тогда я рассказал, что прошлой ночью ко мне подошли оленёнок и олениха и тоже меня не испугались. Он предположил, что это, наверное, из-за Леса. Я не посмел сказать ему, что боюсь, что утратил какую-то человеческую часть себя. Может, раз Лес меня изменил, животные теперь меня не сторонятся. Потом он предложил мне убить одного на еду. Я держал этого большого кролика в руках, и одна мысль о том, чтобы вот так отнять жизнь, казалась мне ужасно неправильной. Но мы были в ситуации выживания, и нужно было делать то, что нужно, так что я сделал это быстро и безболезненно. Меня замутило, и, отдав кролика Тому, я отошёл чуть в сторону, и меня вырвало тем, что я съел накануне. Больше никогда не хочу делать ничего подобного.
К счастью, до академии Том был охотником и знал, как разделывать местную дичь. Мы принесли кролика группе, которая насобирала ещё еды. Нужно было экономить: хранить всё это в прохладном месте было негде. Мы не стали рассказывать, что нам снилось одно и то же. Мне казалось, это вскроет кое-что, о чём нам не хотелось думать.
До конца того дня и вплоть до двенадцатого дня, как мы заблудились в лесу, ничего особенного не происходило. За всё это время пошёл дождь, и мы выставили фляги, чтобы набрать воды. Мы даже начали достраивать свои палатки. Я начал делать на дереве зарубки по дням, чтобы не сбиться со счёта. Жизнь шла своим чередом, хотя всех нас одолевала страшная тоска по дому, в том числе Мэтта. Он ужасно себя чувствовал из-за того, что бросил жену и отправился в поход по лесу.
Я чувствовал, как от него исходит лёгкая обида. Выглядел он нормально, но мне казалось, что, когда выпадала возможность, он смотрел на меня с ненавистью. Я его не виню, ведь, по сути, это я виноват, что мы вообще оказались в этой ситуации. Мне это нравилось не больше, чем ему, но я изо всех сил старался найти способ нас отсюда вытащить. Я пытался собрать воедино всё, что мы знали, чтобы выбраться.
Я как раз перебирал всё подряд, когда заметил, что Мэтта нет. Я встал и пошёл его искать. Я почувствовал странное ощущение, исходящее с одной стороны, и пошёл на него. И точно: минут через двадцать ходьбы по лесу я увидел его перед Деревом, с обручальным кольцом в руке.
— Что ты делаешь, Мэтт? — спросил я, подходя к нему.
— Пытаюсь понять, хватит ли у меня духу выбраться отсюда. Всё, что я недавно понял, — люди отдавали то, что любили. А я очень люблю свою жену, так что если я отдам это проклятому Дереву, оно ведь должно меня отпустить, да? — спросил он.
Я видел в его глазах отчаяние. С него было достаточно этого леса, и он хотел попробовать выбраться, исходя из того, что бормотал Старик. Я не знал, можно ли ему доверять. Не знал, можно ли доверять себе с ответом. Мне не хотелось подводить друга, но нужно было быть честным.
— Слушай, Мэтт, я не могу сказать, выход это или нет. Мы ещё ничего не пробовали. Я слишком боялся хоть что-то попытаться сделать. Я не хочу снова умирать. Я знаю, ты скучаешь по жене и детям. Даже представить не могу, через какой ад ты проходишь. Но знаю, что на твоём месте я бы решил, что попробовать что-то лучше, чем ничего не делать.
Я положил руки ему на плечи и вздохнул.
— Я поддержу твоё решение. Не так-то просто взять и отдать то, что так сильно любишь. Слушай, я схожу за своим ножом и закопаю его вместе с твоим кольцом.
Я хотел развернуться, но он меня остановил.
— Не надо. Я просто… мне нужно, чтобы ты был здесь, со мной, чтобы я не был в этом один.
Я молча кивнул и смотрел, как он выкапывает в земле ямку и закапывает кольцо перед Деревом. Я видел, как у него по лицу текут слёзы. Мне до сих пор больно видеть, как сильно страдает мой друг. После этого я просто его обнял. Я знал: если кто-то и заслуживал выбраться отсюда, то это он. Он должен был выбраться.
Мы вернулись в наш маленький лагерь где-то через полчаса, за час до заката. Мы начали перекусывать собранными ягодами, когда я услышал кашель. Кашлял Мэтт. Он тяжело закашлялся, и мы все бросились к нему, а он держался за живот и откашливал кровь. Мы уложили его на бок и пытались понять, что случилось, но могли лишь смотреть, как он мучается и медленно умирает, продолжая кашлять кровью.
Я был в ужасе от того, что произошло. Я посмотрел, что он ел, и увидел те же ягоды, что ели мы все. Я и сам съел немного, потому что к этому моменту хотел понять, что случилось. Но ничего не произошло. Я чувствовал себя нормально и продолжал чувствовать себя нормально, пока Мэтт не вдохнул судорожно и не сплюнул кровь, со стоном держась за живот. Он сел, и мы провели наш «обычный» осмотр, который делали после подобного. Убедились, что он исцелился, и спросили, что случилось.
Он рассказал, что ел, и тут одна из ягод почему-то обожгла его, как кислота. Он пытался её откашлять, но не смог. Когда он умер, он увидел то, что его напугало. Он увидел свою жену, дочь и, видимо, сына, уже подросших, сидящих на крыльце. Потом из двери вышел другой мужчина, страстно поцеловал его жену и куда-то уехал. Тут Мэтт и очнулся.
Во мне молча поднимались злость и ярость — на самого себя. Я всё думал о том, что это моя вина: ещё один друг умер и увидел что-то ужасное. Я не знал, что могу сделать и что будет правильным. Пока я скатывался в безумную спираль, он сказал, что его бесит сама мысль о том, что его детей будет растить другой мужчина и что этот мужчина живёт жизнью, которой хотел Мэтт.
Когда он это сказал, у меня в голове что-то щёлкнуло. Я задумался о том, чем ещё люди глубоко дорожат. Мэтт любит свою жену, этого не отнять, но он любит и своих детей и готов на всё, чтобы вернуться к ним. Те религиозные символы, которым люди посвящают жизнь, — они так ими дорожат, что, может, думали, будто вырезать их на Дереве будет достаточно значимым, чтобы вырваться. Детские стишки, украшения — всё это имеет огромное значение для тех людей, может, это то, что они любят в глубине души, и память о том, что это для них значит. Это могло бы объяснить, почему жена Старика стала исключением. Она, может, всё ещё любила его и хотела быть с ним, но человек, которым он становился, был уже не тем мужчиной, в которого она влюбилась, поэтому она отказалась от кольца, от любви, что их связывала. Всё это были догадки, и, может, я соединял точки там, где никакого смысла не было. Зачем Дереву то, что люди любят?
Меня отвлекло, что они встают, и я сказал, что возьму на себя ночной караул, раз уж быстро темнело. Когда Мэтт поднялся, у него задралась рубашка, и я увидел на животе серое пятно, от которого расходились полосы. Меня печалило, что он пал жертвой какой-то случайности: съел те же ягоды, что и мы, а они его убили. В этом нет никакой логики, но, опять же, в Лесу вообще ничто не имеет смысла. Все разошлись по палаткам, а я остался на карауле.
Ничего не происходило, кроме уханья сов, стрекота сверчков и возни зверья. Сквозь деревья пробивался лунный свет, отбрасывая странные, но красивые тени. Я видел вдалеке бродящих оленей, через наш лагерь проскакали кролики, не обращая на меня никакого внимания.
Я снова потёр грудь. Я делал это всё чаще. Я вспомнил, что у меня в сумке есть ягоды, и решил перекусить. На вкус было не очень, но я обходился тем, что было. На мою палатку уселась сова. Она долго сидела, смотрела прямо на меня, будто сквозь меня, а улетела, только когда я притворно кашлянул. Это меня разве что ещё сильнее встревожило.
Где-то вдалеке я услышал чьё-то дыхание, поэтому взял нож и пошёл проверить. Я пару минут шёл на звук, всё это время безошибочно обходя ветки и сучья. Я был благодарен луне за то, что вижу дорогу. Я прошёл мимо большого дерева и увидел опустевшего, который бродил, пошатываясь. Этот был необычным. Глаза у него были тусклыми, но не такими тусклыми, как у других, кого я видел. В них ещё оставались признаки жизни, какое-то узнавание, пока он смотрел на луну. Ногти у него выглядели более человеческими, чем у других, но единственным, что в нём было, — это серый рубец поперёк шеи, от которого вокруг головы расползались полосы. Если подумать, это было довольно грустно. У нас было правило: не нападать на опустевших, которые не нападают первыми. Я решил оставить его в покое и бесшумно вернулся к палатке.
С того момента прошло ещё пять дней. Воспоминания смутные, но в основном это было то, что мы назвали бы обычным. Похоже, стало очевидно, что обычному зверью всё равно, есть ли рядом Генри, Мэтт или я, так что часть охоты, если это можно так назвать, взяли на себя мы. Знаю, что Мэтту было всё равно, он готов был на всё, лишь бы выжить и увидеть своих детей. Генри молился за каждое животное, которое ему приходилось убить, и я ему в этом сочувствовал. Ещё стало ясно, что животные не воскресают. Я мог только предположить, что возвращаться могут лишь люди или существа с более развитым мышлением. Хотя мне до сих пор не нравится, что из этого следует насчёт того, почему опустевшие каждый раз возвращаются.
Я пошёл прогуляться один. Мне просто нужно было немного покоя от всего этого. Так что я пошёл вверх по ручью, который снабжал нас водой. У меня была цель: найти, откуда эта вода течёт, туда я и отправился. Все вызвались пойти со мной, но я нехотя сказал, что справлюсь сам. Если оглянуться назад, это было не самое умное решение.
Я долго шёл вдоль ручья, наслаждаясь тихими звуками природы. Даже при том, насколько безнадёжной и жуткой была ситуация, я всё ещё мог ценить такие мелочи. Чем глубже я заходил в лес, тем больше видел животных. Они почти не реагировали, когда я проходил мимо, так что было здорово рассмотреть их поближе. Конечно, причудливая глушь никуда не делась: деревья, которых здесь быть не должно было, всё так же стояли, но я в каком-то смысле привык к странному. Не поймите неправильно, меня это всё ещё тревожило. Просто меня уже не удивляло, что примерно в полутора километрах от нашего лагеря растут, например, секвойи.
Вскоре я вышел на поляну, а на поляне был большой пруд, из которого всё так же вытекала вода. Это должно было дать мне хоть какую-то надежду, но то, что я увидел посреди пруда, вызвало у меня тошноту. Это было Дерево. От его вида мне всегда становилось дурно, но осознание, что оно растёт прямо в источнике воды, которую мы пили, пробрало меня до костей — из-за снов, которые я списывал на влияние Леса. Теперь я знал, что они от Дерева.
Я стоял как громом поражённый. А потом почувствовал, как воздух вокруг наполняет гул. Медленный мелодичный гул, исходящий от Дерева. Он заставлял меня войти в воду и нежиться в ней. Мне хотелось подойти к Дереву поближе, и я не могу с уверенностью сказать, Дерево или моё любопытство тянуло меня подойти. Как бы там ни было, я вошёл в воду, не сводя глаз с Дерева. Я ушёл под воду, и мне начали являться видения.
Я увидел всю свою жизнь от начала до конца. Увидел себя маленьким, когда наконец научился кататься на велосипеде, а родители смотрели. Увидел, как впервые встретил своего друга Тома: мы молча договорились стать парой на каком-то занятии на природе, хоть и не знали друг друга, и увидел, как познакомился с остальными друзьями. Увидел, как отец подарил мне нож, которым я пользуюсь, — тот, что он сделал своими руками, — и велел беречь его. А потом увидел то, что отвратило меня от религии.
Я увидел отца на больничной койке, всё ещё израненного после тяжёлой аварии. Он несколько месяцев лежал в глубокой коме. Я держал его за руку и молился, чтобы он, пожалуйста, поправился и очнулся. Но со временем становилось только хуже. Я плакал в объятиях своей когда-то дорогой Элизабет, до ужаса боясь потерять отца. Потом я смотрел, как прошёл год и его здоровье угасало. Я ещё раз помолился Богу, чтобы Он, пожалуйста, исцелил его, прежде чем дать согласие отключить аппараты. На следующий день ничего не изменилось. Он был всё в той же коме, и, как я мог только себе представить, в агонии. Я дал согласие, и он мирно ушёл во сне. Надеюсь, он простит меня за это решение.
Я вынырнул из оцепенения, выскочил из воды, хватая ртом воздух. Я поплыл к берегу, трясясь от шока. Я сел напротив Дерева и плакал, уткнувшись в руки. Я не понимал, как это проклятое Дерево может просто показать мне мою жизнь, а потом заставить заново пережить самый трагический момент в ней. Я стиснул зубы и проклял Дерево.
— Чего тебе, мать твою, от нас надо? Просто отпусти нас. Я хочу домой. Отпусти меня, чёрт тебя дери, — сказал я прерывистым голосом.
Я потёр грудь, пытаясь успокоиться. Мне казалось, что, если я доведу себя до края, я сделаю что-нибудь безрассудное. Я встал и уже собирался пойти к группе, когда увидел, что подходит Мэтт. Он собирался что-то спросить, но, видимо, моё лицо сказало больше любых слов. Он просто похлопал меня по плечу и повёл обратно к группе. Я обернулся, и Дерева не было. Я посмотрел на Мэтта, но его лицо ничего не выражало. Я чувствовал, как во мне поднимается это тошнотворное, мерзкое отношение к этому месту. Место, которое когда-то было прекрасным свидетельством природы, теперь извращено этим жутким явлением. Мне больше чем когда-либо хотелось отсюда выбраться, и, глядя на лица друзей, я видел, что они чувствуют то же самое, хоть и пытаются это скрыть.
День прошёл настолько обычно, насколько вообще мог. Мы немного прошлись, чтобы собрать ещё еды, нашли ежевику, раздавили её и приготовили с кроликом, которого съели, а я снова взял на себя караул — в основном потому, что не хотел спать. Ещё я позаботился о том, чтобы ничего не рассказывать им о пруде, даже Мэтту. Наверное, он понимал, что у меня была сильная реакция на что-то болезненное, и просто хотел быть хорошим другом, каким и был.
Во время караула я услышал приближающиеся тяжёлые шаги. Я схватил нож и вытащил его, а потом увидел, как из темноты выходит чёрный медведь. Здоровенный, килограммов сто сорок, наверное. Один глаз у него был выцарапан, так что видел он только одним. Он подошёл ко мне ближе, не сводя с меня взгляда. Нож дрожал у меня в руке, и я решал, драться или ждать, пока он пройдёт мимо. К счастью, он прошёл прямо мимо меня, к ручью. Наверное, он пойдёт к тому пруду и съест всё, что там найдёт. Мне повезло, и я был в ужасе. Я был уверен, что он на меня нападёт. Я мог только предположить, что не напал он из-за моего недуга.
На следующий день друзья, конечно, увидели следы и забеспокоились. Если тут водятся медведи, нам, скорее всего, придётся сменить место. Но я предложил остаться. Мы уже неплохо обустроились с припасами вокруг, а кто знает, повезёт ли нам так снова. Если он придёт ещё раз, мы на него нападём. У Тома всё ещё был при себе пистолет и запасной магазин, но нам не хотелось стрелять и привлекать ещё опустевших. Так что в итоге мы решили остаться.
Я спросил Генри, не пойдёт ли он со мной посмотреть, куда ушёл медведь. Он нехотя согласился, и мы снова пошли вверх по ручью. Когда мы остались вдвоём, он задал мне вопрос:
— Что вчера случилось? Ты выглядишь так, будто, чёрт возьми, призрака увидел.
Я посмотрел на него, заметив, что он запросто выругался, но он, похоже, этого даже не заметил.
— Я увидел видение отца в больнице. Когда он лежал в коме. Видел, как навещаю его в первый день, и всё вплоть до того, как говорю им отключить аппараты. Чёрт, мне было так больно всё это вспоминать. Как думаешь, он бы согласился, что я сделал правильный выбор? — спросил я.
Он немного подумал и просто кивнул.
— Ты сделал всё, что мог в той ситуации. Теперь он точно там, у врат. Тех прекрасных, великолепных врат, — сказал он.
То, как он это сказал, прозвучало как-то враждебно. Я мог только представить, что попасть в рай и получить там «отказ» из-за этого леса оставило в нём горькую рану, которая будет заживать очень долго.
Вскоре мы подошли к пруду. Дерева всё так же не было. Генри огляделся и залюбовался, сказал, что тут прекрасно и нетронуто. А я просто сидел, внутренне ничего не понимая. Я начал сомневаться, значит ли хоть что-то из того, что я видел, или я схожу с ума. Он слегка толкнул меня, с тревогой на лице, и я сказал, что всё нормально, просто кое о чём задумался, и он не стал допытываться.
Я заметил, что медвежьи следы обходят пруд и уходят вниз по ручью. Мы решили пойти по ним посмотреть, не нашёл ли медведь поблизости еды, которую мы могли бы стащить. Мы шли, и я заметил, что чем дальше, тем тише становится вокруг. Я бесшумно вытащил нож и пошёл по следу, оставленному медведем. Следы становились всё свежее, и вскоре за поворотом в лесу мы услышали его тяжёлое дыхание. Мы спрятались за деревьями, и я выглянул: огромный медведь шёл с большой рыбиной в пасти. Я услышал треск, и, прежде чем я успел хоть что-то сделать, на нас обоих напали опустевшие. Тогда я не понял, что мы, должно быть, прошли мимо них, пока смотрели себе под ноги.
Я пытался сбросить с себя эту тварь, пока она пыталась меня атаковать, а потом заметил, что у неё в голове дырка от пули. Я схватил её за руку, чтобы не дать ударить меня снова, и медленно терял силы от усталости. Потом я увидел, что на моего друга напал другой, и злость победила: я вогнал культю его руки ему же в живот, и он, пошатнувшись, свалился с меня. Пока я поднимался, второй опустевший привлёк внимание медведя, и тот погнался за ним, так что они убежали в другую сторону. Когда я перевёл взгляд на опустевшего, которого заставил проткнуть самого себя, меня накрыло ещё большей злостью: эта тварь вернулась к жизни и теперь пыталась убить меня во второй раз. Я не собирался допустить этого снова, так что, когда он встал на колени, я пнул его в лицо, а когда он оказался на спине, я яростно набросился на него, топча ногой. Меня до сих пор тревожит, как жестоко я расправился с этим существом, которое когда-то было человеком. Когда я закончил, я еле дышал, а вся нижняя половина меня была в крови.
Я отступил на пару шагов и обернулся — Генри смотрел на меня с сильной тревогой.
— Т-ты как, Марк? — испуганно сказал он.
Я пыхтел и несколько секунд дышал, прежде чем ответить.
— Да, я теперь в порядке. Надо вернуться к группе и предупредить их о медведе, — ответил я.
По дороге я говорю Генри, чтобы шёл вперёд, мне надо отмыться. Он не хочет уходить, но я прошу ещё раз, уже умоляюще, и он нехотя соглашается. Минут десять я пытаюсь смыть с тела и одежды как можно больше этого кошмара, стараясь не думать о том, каким жестоким был. Мне нужно было лучше держать себя в руках. Я боялся, что сорвусь и в итоге сделаю больно кому-нибудь из друзей, чего я никогда бы себе не простил.
Когда я поднимаюсь и начинаю идти, я слышу вдалеке три выстрела. Я бегу через лес со всех ног, в ужасе от того, что могу увидеть. Но, прибежав в лагерь, я увидел, что за переполох. Том застрелил медведя. И я увидел, что у него распорото бедро и он сильно теряет кровь — так, что он был белым как призрак. Что бы мы ни пытались сделать, всё было бесполезно. Что может парень с устаревшими курсами первой помощи, кроме как пытаться вспомнить, как накладывать жгут? Я старался как мог, но, когда я только начал, он потерял сознание, и я мог только предположить, что вскоре он умер.
Кровь залила землю и довольно быстро впиталась в почву. Мне было всё равно: руки у меня тряслись, а из глаз текли слёзы — не от горя, а от сожаления. Я надеялся спасти хотя бы одного из нас от смерти в этом извращённом месте, но у меня не вышло. Теперь мы все изменились. Мы все утратили здесь часть своей человечности. К тому времени, как к его лицу вернулся цвет, я перестал дрожать и увидел, как медленно затягивается рана, оставляя серый шрам, от которого расходились тонкие линии. Он очнулся, хватая ртом воздух. А потом, после часа, что мы ему помогали и все сидели в неловком молчании, он рассказал, что видел, когда умер.
Он был в тёмной бездне, вокруг него носились тени. Они нашёптывали ему сомнения и мучили его: говорили, что он не сумел остаться в живых, чтобы защищать тех, кто ему дорог, называли неудачником за то, что оставил службу своему округу и не стал тем человеком, каким клялся стать. Потом он увидел тусклый свет и пошёл к нему, но на полпути его вырвало обратно в темноту, прочь от света, и он очнулся. Он замолчал и потёр бедро, заметив, что зато у него будет классный шрам, о котором можно рассказывать, когда вернётся домой. Мы все посмеялись над его попыткой пошутить, но я начинал сомневаться, что мы вообще когда-нибудь вернёмся домой. Мы все умирали в этом лесу, и уже две недели не видели ни одного живого человека.
Все легли спать, а я, пока они засыпали, записал все подробности того, что произошло на данный момент. Лес, а через него и Дерево, играет на наших эмоциях и страхах, и всё же я до сих пор не могу понять, хочет ли он просто нас мучить или хочет чего-то большего. Завтра я попробую проверить теорию, которая у меня понемногу складывалась. Скорее всего, это снова будет стоить мне жизни, но если так нужно, чтобы её подтвердить или опровергнуть, — значит, так тому и быть. Я начал понемногу клевать носом и задремал сидя.
Мне приснилась та ужасная ночь. У меня был тяжёлый день на работе, и я поздно возвращался домой. Я так устал и хотел, чтобы этот день поскорее кончился. Я отпер дверь, поднялся наверх и увидел, как моя бывшая мне изменяет. Я почувствовал сильнейшее предательство и злость. Помню, как я смотрел на них обоих, желая заставить их почувствовать ту же боль, что и я, но как только эта мысль мелькнула, её пересилила грусть. Я просто схватил кое-что из своей одежды, пока она пыталась объяснить ситуацию, будто я дурак. Я вышел и так хлопнул дверью, что испугался, не сорвал ли её с петель, и уехал из дома.
Слёзы свободно текли, пока я ехал по дороге, не зная куда. Так что я поехал в местный парк рядом с домом. Я просто сидел и плакал на той парковке целый час. Я достал кольцо, которым собирался сделать ей предложение через несколько дней, и сжимал его так сильно, что порезал руку. Мне было всё равно, что кровь медленно течёт по руке на джинсы. А потом меня накрыло пульсирующее ощущение. Я растерялся, вышел из машины и огляделся. Далеко-далеко я увидел Дерево. Я подошёл к нему глубоко в лесу за парком, и с руки, сжимавшей кольцо, медленно капала кровь.
Я стоял перед ним, будто оно заставило меня прийти. Я разжал ладонь и увидел, что кольцо всё ещё у меня в руке. Меня захлестнули слёзы, а в сердце росла злость. Тогда я зашвырнул кольцо далеко в лес и сидел там, оплакивая отношения, которые теперь разрушил. Вся эта любовь, забота и нежность — всё впустую. Это была вторая худшая вещь, что со мной случилась, и оба раза мне казалось, что я мог сделать больше, но, видимо, моего лучшего было недостаточно. Потом я услышал дыхание, поднял глаза и увидел над собой изувеченное, раздавленное лицо опустевшего, который замахивался на меня своей острой культёй.
Я проснулся в холодном поту, вырвавшись из оцепенения. Я сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы успокоиться, почёсывая грудь. Потом у меня возникло странное желание осмотреть грудь, так что я снял рубашку и посмотрел. Казалось, шрам со временем темнеет. Мне совсем не нравилось, что из этого следует: эта штука может расползтись по всему телу, и я не понимал, почему она выглядит именно так.
— Опять кошмар? — сказал Том, вставая.
Я надел рубашку и кивнул.
— У меня тоже. Я… я начинаю думать, что мы никогда отсюда не выберемся, да?
Голос у него был подавленный и потерянный. Я не мог его винить и не мог понять, быть ли честным или соврать.
— Уже не могу сказать наверняка. Не знаю, как нам отсюда выбраться. Я пытался проследить всё, что мы знаем, чтобы нащупать, что может быть ответом. Единственное, что я понял, — люди, похоже, от чего-то отказываются, и, может, это и есть выход, но что такого особенного в том, от чего они отказываются? — размышлял я.
— Может, это память о том, что они очень сильно любили? — спросил он.
— Может быть…
Я пытался обдумать это логически. Кто-то отдал ожерелье, и Дерево его удержало. Кто-то вырезал религиозные символы, кто-то вырезал на этом чёртовом Дереве стишки. У меня голова болела от попыток понять, что всё это для них значило. Единственное исключение — жена Старика. Она отказалась от брака, который мог у них быть, потому что, даже если очень его любила, он был уже не тем человеком, его свёл с ума Лес. Каждый, кто умирал, исцелялся и возвращался к жизни, а её поглотила земля. Я гадал, не в том ли дело, что она отказалась от чего-то, что так глубоко любила, и, может, Лес это принял.
Я решил попробовать сделать что-то похожее. Я полез в сумку и стал искать маленькую коробочку, которая у меня всё ещё была. Честно говоря, не знаю, что заставило меня взять её в поездку, где я должен был её забыть, но, может, потому что мне хотелось, чтобы именно так я её и забыл. Выбросить кольцо вместе с моей избранной семьёй. Когда я нашёл коробочку и открыл её, кольцо было на месте, но покрыто грязью и засохшей кровью. Я посмотрел на руку и увидел маленький глубокий порез, которого раньше не было. От мысли, что тот сон каким-то образом случился на самом деле, меня охватили ужас и мука.
— Ты в порядке, Марк? — спросил Том.
— Да. Да, всё будет нормально. А ты как? — спросил я.
— Нет, совсем не в порядке. Я всё думаю о том, почему ушёл из полиции. О том случае, про который я никому из вас не рассказывал, в основном потому, что нам велели молчать. Но я не знаю, выберемся ли мы, а тебе я доверяю больше всех. Так что это останется между нами, — сказал он с серьёзным видом.
Я кивнул, и он рассказал мне о своём последнем деле. Его отправили на дело о похищении. Он долго искал зацепки и оказался в нужном месте в нужное время, когда один из членов группы схватил ребёнка прямо с тротуара. Он выследил этого типа и выяснил, что тот состоит в группе, которая вывозила детей из страны на продажу. Он собрал целую группу полицейских, чтобы взять этого типа, и им, к счастью, удалось надеть на него наручники.
Уйти его заставило то, сколько, как показали улики, детей было похищено в соседних округах и что некоторых уже вывезли. Уже спустя долгое время после увольнения ему сказали, что всех детей вернули семьям, но он уволился, потому что чувствовал вину: не раскрыл всё достаточно быстро. С детьми за это время могло случиться что угодно, а он был бессилен что-то сделать. Поэтому через неделю он подал в отставку и устроился на небольшую, но приличную работу.
— Я много думал о тех детях, Марк. Мне казалось, это моя вина, что я не поймал этого жестокого ублюдка быстрее. Я чувствовал себя ответственным за любую страшную участь, которая их могла ждать. Я благодарен, что они теперь в безопасности, но меня это всё равно гложет. Я не вынесу, если ещё кого-то так подведу. Это меня добьёт.
Он вздохнул и уронил голову.
— Смотри на это с хорошей стороны: ты был на передовой, и в итоге эту сеть прикрыли. Больше они никаких детей не заберут, и всё это началось с тебя. Признай за собой побольше заслуг, чувак. Ты молодец, и ты больше никого не подведёшь. Меня уж точно не подведёшь. Ты мой лучший друг, ты мне скорее брат. Ты отлично справляешься со всем, за что берёшься, и с этим тоже. Мы вместе через это пройдём, и я тебе это докажу, когда выберемся, — сказал я.
Он улыбнулся, поблагодарил меня и сказал, что возьмёт на себя ночной караул, так что я наконец хорошо выспался.
Через несколько часов я проснулся и сразу оделся. Группа начинала решать, что нам делать, когда я сказал, что пойду немного прогуляться. Они приняли это к сведению и продолжили обсуждать свои планы. Я сделал на дереве ещё одну зарубку и отправился в путь. Кольцо лежало у меня в кармане, и я шёл к тому пруду. Я собирался избавиться от этого грустного воспоминания, за которое держался, и забыть её. Минут через двадцать ходьбы я подошёл к пруду. И точно: когда я пришёл, это чёртово Дерево снова было там, зловещее, как всегда, но мне было уже всё равно.
Я достал кольцо и потёр его в руке. Все воспоминания и время, что мы провели вместе, вся забота и любовь, которые я ей отдавал, — всё ради того, чтобы она всё это выбросила. Грустно было то, что я всё ещё её любил. Я бы дал ей второй шанс, если бы она раскаялась в том, что сделала, но она не раскаялась. Было больно отпускать все эти драгоценные воспоминания, связанные с ней, с юности и до того, как мы начали встречаться. Я это ненавидел, но знал, что должен от неё отказаться. Я бросил кольцо на середину пруда и попрощался, стоя напротив Дерева. Минут через десять, когда я шёл обратно, у меня сильно заболела грудь, так что я упал на колени. Я не мог ни дышать, ни думать, а вскоре потерял сознание и умер от сердечного приступа.
Меня накрыла тьма, и я услышал множество голосов. Все они говорили, что я обречён и что я привёл своих друзей к гибели. Какофония гневного бормотания о моих недостатках и неудачах захлестнула меня, пока луч света не ударил в Дерево. Я подошёл к нему и опустился перед ним на колени. Я чувствовал себя таким потерянным и спросил его, что я делаю не так. Спросил, зачем оно это с нами делает. Оно загудело, земля запульсировала, и по бокам от меня появились опустевшие, все в разной степени разрухи, и тоже встали перед ним на колени. Мы все окружили его и стояли на коленях. Я был совершенно растерян, но зол. Я хотел уйти и знаю, что эти существа, которые на самом деле люди, тоже просто хотели выбраться.
Я встал и начал бить его кулаками, хоть оно и было острым и резало меня. Вскоре ко мне присоединились и все остальные опустевшие. Они царапали и драли его всем, что у них было вместо рук. Жутко было смотреть на глубокие раны на их руках и кулаках, пока они пытались свалить это Дерево, медленно отрывая куски коры. Вскоре боль пересилила мою злость, и мне пришлось остановиться: с рук и пальцев капала кровь, а сами руки покрывало хаотичное месиво порезов. Вскоре один за другим остановились и опустевшие, и единственными звуками остались капающая кровь и тяжёлое дыхание. Дерево стояло там, частично ободранное, а острую кору покрывало столько крови и ошмётков плоти. Вдруг кольцо, которое я бросил в воду, упало на землю передо мной. Тогда я очнулся, поднявшись на четвереньки, а грудь всё ещё болела. Я посмотрел и увидел, что шрам разросся и стал более глубокого серого цвета.
Я посмотрел на свои руки и, к счастью, не увидел никаких шрамов. И всё же эта сцена тревожит меня до сих пор. Мысль о том, что опустевшие — всего лишь потерянные души, такие же пленники, как и все, обречённые стареть и оставаться здесь, навечно запертые жуткой природой Леса. Выбраться им никак, ведь большая часть их человечности утрачена, но они достаточно разумны, чтобы у них всё ещё были цель и смысл, чтобы всё ещё быть людьми. Голова раскалывалась от боли, когда я встал, отряхнулся и медленно побрёл обратно к группе, думая о том, что всё это значит.
Тогда я мог лишь предположить, что сделанное мной было похоже на то, что случилось с Мэттом. Наверное, это близко к тому, что люди делали с Деревом, отказываясь от чего-то ради шанса выбраться. Тогда меня всё ещё озадачивало, чем то, что сделали мы с Мэттом, отличалось от того, что сделали те люди. Меня бесило, что ответа у меня нет. Если те люди отдавали вещи, которые имели для них огромное значение, и если они выбрались именно благодаря этому, то чем отличалось то, через что прошли мы с Мэттом? Этот вопрос грыз меня, пока я шёл обратно к группе, всё ещё потерянный в лесу и потерянный в окружающем нас мире.
Автор: Zombielabs
Источник: Stay Off The Broken Path (part 4)