Самое тёплое воспоминание моего детства — звуки странных инструментов из комнаты брата. Он был своего рода музыкальным вундеркиндом и к отъезду в колледж умел играть на двадцати двух инструментах. У него был абсолютный слух и дар импровизации, так что слушать его было потрясающе, даже если он просто брал в руки колёсную лиру или контрабас. У него был музыкальный склад ума, причём такой, что выходил за рамки привычного. Однажды он сказал мне, как ему хотелось бы скрипку с пятой струной.
Я была младше его на четыре года и боготворила его, как это бывает у младших сестёр. Я и сама пробовала заниматься музыкой, но, увы, слуха у меня не было. Зато с чувством ритма всё было в порядке, и я нашла своё призвание в танце. Я разучивала шаги в коридоре у его комнаты, а он снова и снова репетировал свои соло.
Когда он уехал в колледж, я была раздавлена. Пока он всё утро грузил в машину свои инструменты, я оплакивала уходящую музыку, уткнувшись в подушку. Мысль о тихом доме приводила меня в ужас.
В конце концов он пришёл ко мне в комнату и постучал в дверь ритмичным стуком. Я ещё глубже зарылась в подушку, а он подошёл и сел на край моей кровати.
— Элис, — сказал он. — У меня для тебя кое-что есть.
Я нехотя повернулась к нему и посмотрела на него сквозь слёзы.
— Знаю, это не то же самое, что вживую, но, надеюсь, двенадцати часов джем-сейшенов тебе хватит до рождественских каникул.
У него в руке был его дешёвый MP3-плеер с проводными наушниками. В детстве у меня был такой же.
Это было не то. Он был на другом конце страны, и кружиться в коридоре, когда музыка не льётся из-за двери, было не то. Да и мало этого было. Мелодии приелись, потому что я знала, куда они ведут, и его импровизации больше не поражали.
На Рождество брат домой не приехал. Он был на гастролях с концертным оркестром. Мне пришлось танцевать под безжизненную запись «Щелкунчика» в пустом тепле тихого дома.
На весенние каникулы он тоже не собирался приезжать. Снова гастроли. Сердце у меня было разбито, так что я была поражена, когда в начале марта его машина въехала на подъездную дорожку. Я бросилась ему на шею, но он обнял меня в ответ без особого энтузиазма.
Грянула пандемия ковида. Университет отправил всех по домам до конца семестра. Теперь вместо моей меланхолии была его. Музыка из его комнаты теперь чаще звучала в миноре, слишком быстрая или слишком агрессивная, чтобы под неё танцевать.
Первоначальная радость от его возвращения сменилась растерянностью и грустью, потому что он всё больше замыкался в себе. А закончилось всё горьким сожалением, что я вообще хотела, чтобы он вернулся. Чем дальше шёл семестр, тем чаще он запирался у себя. Он меньше играл. Я меньше танцевала. Когда онлайн-занятия закончились, из его комнаты стал доноситься новый звук. Не странный инструмент, а просто его голос. Он говорил.
Он завёл подкаст. Он нашёл незанятую нишу, тему, которую ещё никто не освещал: музыка сект. Теперь вместо многочасовых репетиций он прочёсывал интернет в наушниках, слушая какое-нибудь странное песнопение или группу. Я не раз подпрыгивала у себя в комнате, когда он вдруг включал горловое пение и крутил его снова и снова под стук клавиатуры.
Исследования превращались в сценарии, а сценарии в выпуски. Слушать их я не могла, потому что уже наслушалась в процессе записи.
Однажды мне было особенно одиноко, и я заглянула к нему в комнату. Он сидел за компьютером в наушниках, сосредоточенно нахмурив брови, и печатал. Я уже хотела попросить его что-нибудь мне сыграть, но тут он меня заметил и снял наушники.
— Чего тебе? — спросил он с непроницаемым лицом.
— Да ничего. Над чем работаешь?
— Над новым выпуском.
— Ещё одним?
— Ага, я нашёл кое-что очень интересное. Не знаю, натыкался ли на это кто-то раньше.
— А тебе никогда не хочется просто поиграть музыку?
— Вот, послушай.
Он нажал несколько кнопок на стереосистеме и выдернул штекер наушников.
— Что слышишь?
Я прислушалась. Звучало как далёкие раскаты грома.
— Гром?
Глаза у него загорелись.
— Это камнепад. Но он, типа, ритмичный. Вот, так будет понятнее.
Он промотал вперёд. Закончилась пьеса для скрипки, но вместо следующей пьесы зазвучало что-то похожее на шум ветра. Может, ещё скрип дерева. И шаги по каменистой тропе.
— Это что, прогулка на природе? — спросила я.
— Один европейский оркестр продаёт эту музыку. У них во всех альбомах есть вот такие интерлюдии.
— Просто ходьба и звуки природы? Я думала, ты делаешь подкаст про секты, — нетерпеливо сказала я.
— Они и есть секта. Посмотри на их безумный сайт! Они повсюду пишут, что знают, где найти истинное знание в древней скандинавской религии, и что оно спасёт их от Рагнарёка. Пишут, что играют музыку для богов.
— Звучит по-дурацки.
— Это безумие! Пишут, что все переехали в Швецию, чтобы вместе готовиться к Рагнарёку, и что ищут богов. Пытаются найти их с помощью музыки, — сказал он. Глаза у него просто светились жизнью.
— Роберт, ты же не всерьёз.
— Они делают звуковую карту своих поисков богов. И, серьёзно, по звуку похоже, что они их находят. Вот, послушай конец.
Он потянулся промотать.
— Глупее ничего в жизни не слышала, — сказала я и раздражённо встала.
— Тебе не понять, ясно? Ты не потеряла того, что потерял я! Ты не музыкант и никогда им не будешь, так что отстань. У меня работа.
Его слова больно ужалили. Я вышла из комнаты, плотно сжав губы и кулаки.
Я оставила его в покое так надолго, что через две недели он уже просил у родителей денег на билет на самолёт, чтобы отправиться в поход по Швеции. Он обещал, что его пятьдесят новых подписчиков принесут более чем достаточно дохода, чтобы вернуть долг. Родители всё равно дали ему денег.
Я смотрела из своей комнаты, как он набивает одолженный синий туристический рюкзак всевозможным снаряжением для выживания, которое выглядело чужеродным в его ловких руках.
Когда перед тем, как папа повёз его в аэропорт, он обнимал на прощание маму, я смотрела с верхней площадки лестницы у своей комнаты. Я была почти рада, что его унылое присутствие покидает дом. Его усталые глаза в последний раз обратились ко мне. В них было что-то ненасытное, будто он был рыбой на крючке и отчаянно не хотел срываться.
— Пока, Элис, — сказал он.
Я подумала, не сбежать ли вниз по лестнице и не повиснуть ли у него на шее, чтобы он не уезжал. Я не стала.
Прошёл месяц. Он не звонил и не писал. Он пропустил свой рейс домой. Родители были в отчаянии. Они словно застыли во времени, дожидаясь новостей от шведских властей, которые собирали сведения о том, где он может быть. А меня всё это время съедало изнутри, хотя лицо у меня было таким же бледным и каменным, как у них. Никаких сведений не поступало. Будто его проглотила гора.
Мой первый год в колледже пролетел онлайн в мгновение ока. Никакие виртуальные танцевальные концерты в моей спальне не могли сравниться с жаром репетиционного зала. Я тосковала по настоящему, живому залу и сцене. Но ещё сильнее я тосковала по тому чувству, когда кружишься в коридоре, а какой-то странный инструмент рассказывает историю из-за двери.
Когда я закончила курсовую о стилях хореографии для итогового экзамена по танцу, пустота в душе взяла верх. Я пошла в комнату брата. Всё там было в точности так, как он оставил. Родители в своём горе обращались с вещами в комнате так, будто это валуны, которые невозможно поднять.
Я подошла к его стереосистеме и включила её, и автоматически заиграла последняя кассета. Несколько минут поднимался и стихал низкий ветер. Когда плёнка с шуршанием подходила к концу, я потянулась выключить.
И тут я это услышала. Тихий, низкий скрежет камня о камень. Это было как нота внутри ноты, в скрежете колебались высоты звука. Звук был мне отвратителен, хотелось зажать уши. И в то же время ничего подобного я никогда не слышала. Он ввинтился мне в ухо и застрял там. В хаосе камня была музыка.
Плёнка остановилась. И я в одно мгновение поняла, почему уехал брат. Голова кружилась. Эта тайна, этот тон был не похож ни на что, слышанное мной прежде. Он вызывал в памяти пещеры глубоко под землёй, полные гулкого эха, и горы, которые двигаются, как люди. Где-то в глубине сознания я знала, что должна выяснить, откуда этот тон.
Я посмотрела на кассету. После долгих поисков в интернете я вышла на сайт, о котором он говорил. Неоновые и пастельные цвета резали глаз в простом HTML-коде, тянувшемся вниз по странице. Бессмысленные буквы, которые Гугл определил как шведские, окружали клипарт с рунами, любительские фотографии природы и случайных людей, позирующих с инструментами. Внизу страницы, которая тянулась, казалось, на добрых восемьдесят километров, было изображение кассеты и ссылка на форму заказа, выглядевшую так, будто от неё компьютер подцепит вирус. Но главное, там был адрес в каком-то глухом шведском городке.
Звук ещё не перестал звенеть у меня в голове, а я уже бронировала билет до Стокгольма. Родители молча согласились с моей затеей, хотя, похоже, вообще не слышали ничего из того, что я говорила. Я собрала туристический рюкзак, одолженный у подруги. Папа молча отвёз меня в аэропорт.
Я всегда мечтала побывать в Европе. Мечтала танцевать на её великих сценах, в оперных театрах Австрии, Праги, Италии и других мест. Но как только я выбралась из Стокгольма, мечты быстро уступили место реальности. Поезд через горы шёл в городок, название которого я едва могла выговорить, и только каракули на бумажке в кармане помогли мне объяснить кассиру, куда мне нужно.
Дорога была живописной, а место назначения ещё живописнее. Современные асфальтовые улицы окаймляли мощёные тротуары, ведущие к милым домикам и лавочкам. Травянистые холмы на горизонте переходили в суровые каменные горы. На одном из мощёных тротуаров и стоял магазин, который прислал брату кассету.
Это был старомодный музыкальный магазинчик. Пластинки заполняли ящики на столах, на полках выстроились компакт-диски. Несколько стереосистем и колонок покрывались пылью, а проигрыватель тихо играл классическую музыку. Брат знал бы композитора. За прилавком сидела пожилая женщина в круглых очках. Когда я вошла, она подняла глаза от книги и поздоровалась по-шведски. Когда я попросила, она легко перешла на английский.
— Добро пожаловать, милая, чем могу помочь?
— Здравствуйте. Мой брат заказал у вас онлайн кассету. Я хотела узнать, может, вы что-нибудь о ней знаете? На сайте было написано, что отправка отсюда.
Я положила на прилавок кассету в белёсом корпусе.
Глаза женщины за стёклами очков стали огромными.
— Эти бредовые записи того оркестра? А я-то гадала, кто её заказал. Однажды пришло письмо, и я её отправила. Я так и не узнала, как они записывались так далеко от города. Однажды ко мне пришёл их дирижёр и спросил, не соглашусь ли я распространять их музыку. Лет двадцать назад, наверное? До этой я отправила всего несколько штук.
— А оркестр? Где он?
— Их нет уже почти двадцать лет. Они жили здесь, пока однажды утром просто не ушли. Останавливались в гостинице. Моя подруга Твила оттуда сможет рассказать больше. Скажи ей, что тебя прислала Кэтрин.
Я отправилась дальше, и мои шаги звенели по брусчатке. Я дошла до гостиницы в центре городка, вошла в большие дубовые двери и прошла в тёплый вестибюль.
В углу потрескивал камин. Стойка из тёмного дерева стояла перед красивой лестницей на второй этаж, будто из мюзикла. В вестибюле сидели пожилые мужчина и женщина, он читал, она вязала. Когда я вошла, они подняли глаза.
— Здравствуйте, чем могу помочь? — спросила женщина, по одежде и снаряжению узнав во мне американку.
— Здравствуйте. Кэтрин сказала, что я могу у вас переночевать и что вы, может быть, сможете мне помочь.
— Да, Кэт — моя хорошая подруга. Что привело тебя в наш маленький уголок мира?
— Я ищу брата.
— Брата?
— Да, он изучал какой-то оркестр, который у вас останавливался.
— Ах, этих… Пожалуй, поставлю-ка я чай.
Твила познакомила меня со своим мужем Йергеном и захлопотала с чаем и чем-нибудь перекусить.
Когда мы устроились в столовой, в гостинице не было никого, кроме нас троих и кошки. Суп и чай, которые приготовила Твила, согревали меня, а прохладный ветерок из окон шевелил занавески.
— Вы всю жизнь здесь живёте? — спросила я, пытаясь унять внутреннее напряжение.
— Да. Мы нечасто выезжаем из долины, — сказал Йерген.
— А дела идут хорошо?
Твила вошла с тарелкой сконов и буханкой хлеба с хрустящей корочкой.
— Лучше всего дела шли, когда у нас жил оркестр. Лет двадцать назад они заняли все наши номера.
— Их было человек сорок или пятьдесят? — спросил Йерген у жены.
Твила кивнула.
— Для одного-двух опоздавших мы даже кладовую освободили. Они приезжали постепенно. Паспорта у них были со всей Европы и из Америки.
— Сущий зверинец, инструменты по всей гостинице, репетиции в любое время ночи, — сказал Йерген. — А их дирижёр, странный был тип. Вон там его фотография, со всем оркестром.
Йерген показал на фотографию на стене.
Я подошла к ней. На ступенях гостиницы стояла обычная группа взрослых людей в походных штанах и с рюкзаками. В центре стоял высокий худой мужчина с большим носом, в костюме и бабочке, и держал поднятую дирижёрскую палочку, как волшебную.
— Они где-то записывались? — спросила я.
— Вот это самое странное. В нашем городке нет ни концертного зала, ни студии, — сказал Йерген, — так что мы не знаем, чем они занимались.
Твила кивнула.
— Они всё время говорили, как им не терпится получить новые инструменты. Я не понимала, ведь у них и так были дорогие. Но, видно, они были правы, потому что свои оставили здесь.
— Когда исчезли?
— Да.
— Полиция ведь их искала?
— Да, но поиски задержал камнепад. Он случился в ту ночь, когда они ушли.
— У нас их было всего несколько. Один тогда и один в прошлом году, — сказал Йерген.
Глаза у Твилы расширились.
— Второй был в ту ночь, когда пропал твой брат.
Меня захлестнула волна чувств, а ветер пробрал до самых костей. Странность происходящего сковала разум, а по душе эхом прокатилось отчаяние.
— Мой брат… — с трудом выдавила я. — Он останавливался здесь?
Лица Твилы и Йергена смягчились.
— Да, — сказала Твила. — Пока он здесь жил, он был нашим единственным постояльцем. Он так красиво играл нам на скрипке.
— Почти три недели он ходил в горы, а потом в ту ночь пропал. — Йерген встал и закрыл окно, в которое задувал лёгкий ветерок. — У нас осталась одна его вещь. Пойдём. Я покажу.
Я пошла за ним вверх по старой дубовой лестнице, которая скрипела под нами, неся усталую тяжесть. Я оставила сумку в своём номере и пошла за Йергеном по мягкому ковру коридора до последней комнаты. Он достал из кармана ключ и отпер дверь. Я шагнула внутрь.
В комнате пахло старой кожей и тканью. По углам громоздились тёмные очертания, словно големы, низведённые до мебели. Инструментов там было, наверное, несколько десятков. Медные, струнные, деревянные духовые, даже барабаны. Туба цеплялась за угасающий свет между двумя монолитами футляров от контрабасов. На столе возвышалась пирамида из футляров флейт, гобоев и пикколо. Они пребывали в торжественном молчании, будто ждали, что кто-то проникнет в бархатные глубины футляров и вернётся с сияющим сокровищем.
В изножье кровати стоял футляр поновее. Корона пыли на нём была не такой старой, но мне не нужно было это, чтобы понять, что он брата. На нём всё ещё висела его синяя багажная бирка.
Когда мы закрыли дверь за этими тёмными очертаниями, футляр со скрипкой у меня в руке показался тяжёлым. Слушая, как Йерген тяжело спускается по лестнице, я положила футляр на кровать и расстегнула молнию. Скрипка была такой же безупречной, как в тот день, когда брат уехал. Я провела пальцем по забытым изгибам инструмента. Когда я дёрнула ослабленные струны, они зазвучали на несколько октав ниже, чем должны были, щёлкая о дерево. Часть меня хотела бы стать похожей на брата, перенастроить инструмент и играть до самого утра. Другая часть закрыла футляр и убрала его на полку в углу комнаты, с глаз долой.
Около полуночи я лежала без сна, и мысли мои буксовали на том, как пройти по следам брата, когда воздух в комнате будто сдвинулся. Я взглянула на стакан с водой на тумбочке и увидела, как дрожит поверхность. Моя рука лежала на угловом столбике кровати, и, словно к нам издалека приближался поезд, я почувствовала низкую нарастающую вибрацию. Сквозь щели в стенах просачивался низкий гул. Он нарастал крещендо, пока не превратился в громовой грохот, будто мир распадался на части. От него тряслись картины на стенах и скрипело всё здание. Под грохотом слышался жуткий скрежет камня, скользящего по камню, и я узнала в его ритме и высоте ту ужасную симфонию с кассеты. Она протискивалась мне в мозг, нашёптывала мне мелодии, которых никто не должен знать, из разума, который не постигнет ни один здравомыслящий человек.
Закончилось всё так же внезапно, как и началось. Наступила мёртвая тишина. Мелодии отдавались эхом у меня в голове, завораживая. Каким-то образом я уснула. Может, потому что знала, в какую сторону мне нужно идти за братом.
Когда на следующее утро я вышла в путь, долина была зелёной, небо ясным, и прогноз не обещал никакой непогоды. Было лето, а значит, светлого времени было больше, и на ночь у меня было три фонаря. И аптечка на всякий случай.
Шагая, я поймала себя на том, что напеваю мотив, который казался знакомым, но я никак не могла вспомнить, откуда он. Он звучал в такт моим шагам. Пока я поднималась в горы, к песне присоединился ветер, а деревья подстукивали скрипом, как ударные. Песня толкала меня вперёд, даже когда я задыхалась от высоты.
Я дошла до развилки и пошла по северной тропе, которая огибала гору и вела к склону, где был камнепад. Я петляла через поля серых сланцевых валунов, лежавших под странными углами, как инопланетные шахматные фигуры на невидимой доске. Несколько неосторожных шагов отправили вниз по склону ручейки гравия, и шуршание не стихало, пока я снова не вошла в глушащий звуки лес. Ветер выл. Когда солнце достигло зенита в сером небе, я обогнула северный склон горы и увидела разрушения прошлой ночи. Тропа впереди исчезла. Я стояла у подножия груды камней и земли высотой в десятки метров. Корни деревьев торчали вверх, обнажённые перед небом, которого никогда не видели. То тут, то там отрывались струйки земли и стекали вниз по груде, будто земля дышала.
Я полезла вверх по склону. Я перебиралась через валуны, ища твёрдую опору, и каждый шаг был мольбой к земле выдержать меня. Продвигалась я медленно. Когда я обернулась и увидела, что поднялась метров на тридцать, солнце в небе уже сдвинулось на сорок пять градусов. Я лезла дальше, регулярно подкрепляясь едой и водой. Чем выше я забиралась, тем открытее становился склон. Ветер рвал куртку и волосы, кусал щёки и уши неожиданным альпийским холодом. Ноги горели, бёдра свело, и я чувствовала, как с каждым шагом уходит моя природная танцевальная ловкость. Кожа и ногти на пальцах стирались, изящные руки покрылись мозолями и кровоточили. Склон сужался. Перебравшись через очередной валун, я прокляла свою глупость и гордыню. Передо мной поднималась голая стена горы, сплошная скала, для меня непроходимая.
Я обернулась и окинула взглядом то, что осталось от склона. За его подножием, к югу, лежал городок. Он стоял, как макет на столе, далеко и недосягаемо.
У меня за спиной камень заскрежетал о камень: концовка кассеты обрела плоть. От этого всё моё тело похолодело. Ветер, похожий на дыхание, подул мне в затылок. Он насвистывал ноту, которую я не смогла бы повторить. Я снова повернулась к отвесной серой стене, ожидая, что она вот-вот обрушится на меня. По ней, ветвясь, как река, тянулась жила белого камня. Эта река уходила в проход между двумя огромными глыбами, выступавшими из горы. За входом чернота поглощала солнечный свет. Пещера была достаточно широкой, чтобы протиснуться боком. Глубоко вдохнув, с ветром в ушах, я включила фонарь и вошла в пасть горы.
Продвигалась я медленно. Я не понимала, какой нужен внутренний сдвиг, чтобы перейти от открытого дневного света в кромешную тьму горной глотки. Я протискивалась между камнями, проходившими в пяти сантиметрах от головы с обеих сторон, или ползла на четвереньках под давящим потолком. Путь вёл вниз. Свист всё время сопровождал меня.
Потолок снова опустился. Я проползла по шершавому камню, радуясь своим прочным штанам и ботинкам. С другой стороны я встала и посмотрела перед собой. Там была непроглядная тьма. Озадаченная, я проверила фонарь. Он светил на мои мозолистые руки. Я протянула руку вперёд, в черноту, и не нащупала ни стены, ни потолка. Я чуть-чуть продвинула ногу вперёд.
Я взвизгнула, когда песчаный каменный край обвалился под моим весом. Звук умер в пустоте впереди, пока я отчаянно пыталась удержать равновесие. Сердце громыхало в рёбрах, когда я посмотрела вниз, за край, у которого не было видно дна. Пока я стояла и дыхание успокаивалось, из этой пустоты не донеслось ни звука. От абсолютной тишины звенело в ушах. Я почувствовала себя очень маленькой.
Оглядываясь в поисках пути вперёд, я увидела, что уступ, на котором я стою, уходит вправо за угол. Я поползла по краю, изо всех сил прижимаясь спиной к стене, чтобы не упасть. Шла я медленно, но, когда завернула за угол, уступ впереди расширился.
Хотя теперь у меня был почти метр свободного места, я всё равно цеплялась за стену изо всех сил, нащупывая опухшими пальцами выступы. Я завернула за ещё один угол. Стена отступила. Тропа стала шире, и луч фонаря наткнулся на что-то деревянное.
Луч моего фонаря скользнул вверх по бессмысленным углам грубо отёсанных сосновых балок. Сооружение передо мной было огромным. Только направив фонарь вертикально вверх, я поняла, что потолок за пределами досягаемости света. Я посветила по краям массивного каменного уступа, на котором оно стояло. Царила глубокая тишина, если не считать скрипа дерева. Основание было широким, а вверх тянулись, кажется, штабеля вытянутых деревянных ящиков с маленькими отверстиями, обращёнными к пропасти, в которые никто бы не пролез.
В ряду ящиков был разрыв. Там стояла деревянная скамья, а перед ней шкафчики с переключателями и кнопками. Деревянный пол под ними был неровным. Дерево было старше любого из ящиков, казалось, тронь его, и оно расколется. За скамьёй ящики продолжались. Я стояла перед скрипучими монолитами и разглядывала древесные волокна деревьев, которые не знали света.
Что-то шевельнулось у меня за спиной. Камень заскрежетал о камень. Я обернулась, у меня перехватило дыхание. Я видела только тропу, уходящую дальше. Камень под ногами стал гладким, почти отполированным. Слева чёрная бездна всё так же взывала о своём голоде. Когда я свернула за угол, скрип дерева пропал. В ушах звенело.
Каменные ступени, которые я нашла впереди, спускались с идеальной точностью. Я так сосредоточилась на них, пока они уводили меня всё ниже и ниже, что, когда путь выровнялся, я врезалась в стену. От удара я подскочила и чуть не выронила фонарь. Пальцы скользили по гладкому металлу, а я смотрела, как свет пляшет в бездне. Когда я снова его ухватила и направила вперёд, у меня застыла кровь. Я врезалась не в стену.
Передо мной стояла статуя с кожей, похожей на полированный серый мрамор, резко отличавшийся от песчано-бурого и сланцево-серого камня пещеры. Это была женщина в одежде покроя какого-то малоизвестного века. В попытке понять, что это, мой разум метался от греческих мифов к китайским гробницам. Лицо женщины было простым, будничным для такого точного изображения.
Поза была подвижной, будто статуя собиралась подняться по лестнице. Позади ступней тянулись две полосы растёртого камня, похожие на меловую пыль. Скульптуру притащили сюда из глубины пещеры. Луч моего фонаря проследил полосы на полу и упал на ступни другой статуи, мужчины, тоже обращённого к лестнице. Когда свет упал ему на лицо, я увидела за ним ещё одну. И ещё. И ещё. И ещё.
Каменный ярус, на котором я стояла, дугой уходил в темноту. На нём стоял ряд статуй, первые три смотрели на лестницу, остальные смотрели вниз, на следующую террасу со статуями. Они уходили дальше, чем доставал мой луч, как мраморные солдаты, застывшие по стойке смирно лицом к бездне. Я пошла вниз по лестнице на следующий уровень, теперь уже зачарованная желанием узнать, свидетелями чего они все стоят.
Я спустилась мимо восьми ярусов статуй, прежде чем дошла до ровной площадки, каменной полосы шириной метров шесть, за которой начиналась бездна. Когда я обернулась, с этой точки я видела лицо каждой статуи. Их глаза были устремлены на то место, где стояла я.
Каждая статуя держала что-то в правой руке. Я даже не знаю, как описать замысловатый и в то же время естественный вид того, что они держали. Эти формы были слишком странными, чтобы их осмыслить.
Слева в темноте камень заскрежетал о камень. Я направила туда луч. Ничего. Сердце стучало в ушах. Я повела фонарём ещё левее, пытаясь убедить себя, что это воображение.
От второго скрежета у меня застучали зубы. Он не прекращался, пока мой фонарь лихорадочно шарил вокруг, а становился громче, приближаясь ко мне. Сердце колотилось в груди в такт ровному ритму камня о камень, тому самому звуку, что эхом звучал у меня в голове с кассеты. Я попыталась отступить, но споткнулась. Развернувшись лицом к приближающемуся звуку, я заслонилась фонарём и поползла назад, к ступеням.
Ко мне медленно шла статуя. Её ступни скользили по камню строевым шагом, одна рука была вытянута в сторону, будто она звала остальные статуи посмотреть. На краю светового пятна я видела, как их лица следят за тем, как я отползаю. Каменные головы, поворачиваясь на каменных плечах, скрежетали новой нотой, которая вторила шагу статуи. Статуя была уже почти рядом.
Она остановилась. Повернулась к бездне. Поклонилась. Повернулась к остальным статуям. Подняла другую руку. В ней был короткий тонкий каменный стержень.
Как только она подняла руки, я услышала, как за моей спиной зашевелились все фигуры. Они подняли то, что держали в руках, кто к плечу, кто к лицу. Их глаза были устремлены на статую впереди. Я знала это лицо. Дирижёр. Он поднял палочку.
Пещеру заполнил долгий скрежет. Палочка поднялась и опустилась, и к аккорду присоединился другой звук, будто низкий ветер в кронах. Она опустилась снова, и жуткое стаккато камня о камень задало оркестру из камня бешеный темп.
Мой фонарь выхватывал их из темноты. Одна группа дула в трубы с несколькими раструбами и невозможными изгибами. Человек с каменной иглой водил ею по мраморной пластине, извлекая высокий визг. Ударники швыряли камни в огромную скалу, гулко, раз за разом. Всё это сливалось воедино, громче, исступлённее, статуи в унисон раскачивались из стороны в сторону, а непостижимый звук становился всё громче и громче, пока мне не стало казаться, что голова взорвётся. Низкие тона сотрясали пещеру, и я поняла, что тот богом забытый инструмент, мимо которого я прошла раньше, вступил со своей партией: за шумом ветра последовал скрип дерева.
Моя рука шарила за спиной по гладкому полу в поисках ступеней, а разум распадался от громкости этой музыки. Что-то в ней гнало меня бежать, новый скрежет убаюкивал, высокий визг выжимал слёзы, гулкие ударные выдавливали из горла смех, а напористый ритм подсказывал шаги танца.
А потом к песне присоединилось что-то не из оркестра, а из бездны. Может, смех, может, крик, может, рёв. Это был самый громкий звук, какой я когда-либо слышала.
Фонарь нашёл край площадки. Мир вокруг меня затрясся, и страх, что пещера обрушится, вернул мои мысли к выживанию. Пока фонарь дрожал между серым камнем и чёрной бездной, в этой обжигающей тьме что-то шевельнулось. Нечто колоссальное, исполинское закружилось в черноте, и меня обдало ветром, сырой воздух ласково коснулся кожи. Я замерла от этого движения. Над краем поднялись четыре каменных столба вдвое выше меня и с громоподобным треском загнулись, хватаясь за каменный край. Я поползла назад и упала у подножия лестницы. Четыре гигантских пальца проскрежетали по камню, и за ними показалась ладонь, огромная глыба гладкого камня. Кончики пальцев были похожи на конские копыта. Музыка стала тише, напористый ритм каменных барабанов умолк. Шарящая рука раскрылась. По её мягкой, плавной точности мне показалось, что она приглашает меня на танец.
Позади меня в оркестре зазвучала мелодия. От неё у меня ёкнуло сердце. От её странного скрежещущего напева ноги зачесались исполнить незнакомые па, бросить фонарь и бежать в темноту, веря, что под ногами на каждом повороте и шаге найдётся камень.
Я повернулась к источнику мелодии, зачарованная её напевом. Посреди оркестра одна фигура страстными движениями водила смычком по чему-то, похожему на каменную скрипку с пятью струнами, и движения становились всё быстрее, всё исступлённее.
Лицо у него было каменным, но я видела, как сосредоточенно нахмурены брови моего брата, видела его глаза, обезумевшие в свете пещеры. Его фигуру качало и трясло, будто каменная оболочка вот-вот отколется от кожи. Всё быстрее водил он смычком, всё сильнее его трясло, а оркестр замер, уступая место виртуозному соло скрежещущего камня.
И вдруг мелодия снова влилась в полный оркестр, и всё желание танцевать у меня пропало. Когда ударные снова забили свой исступлённый ритм, у меня остался только один инстинкт: бежать. Я в последний раз взглянула на брата и отвернулась.
Я бросилась вверх по ступеням. За спиной грянул гром, и гора содрогнулась. Рука промахнулась всего на пару метров и расколола ступени подо мной. Я взлетела по оставшимся ступеням, а потом повернулась и стала боком пробираться по узкому уступу, цепляясь рукой за скалу, чтобы удерживать луч фонаря на тропе впереди. Музыка становилась громче, из пещеры спиралью поднимался ветер, как в грозу. Позади раздавался чудовищный грохот, а рёв из глубины горы не утихал.
Я пробежала мимо деревянного сооружения, которое гремело аккордами, недоступными моему пониманию. Статуя женщины сидела за клавиатурой, а две другие статуи качали мехи огромного органа. Каждая нота наполняла меня первобытным страхом, от которого кости становились холодными и хрупкими. Он гнал меня вперёд, а ветер в пещере всё усиливался. Я поднималась по тропе обратно ко входу. Когда я нашла туннель, мелкие камни крошились у меня под ногами, грозя утянуть меня за край. Музыка достигла кульминации, самой громкой и бурной вершины, какой только могла достичь. Каменная рука обрушилась на тропу позади меня, сотрясая гору. Глубокие, неведомые звуки отдавались у меня в голове и ввинчивались в уши. Мельком взглянув на пустоту, я увидела слабый голубой свет, пляшущий над пропастью и освещающий тёмные клубящиеся очертания, которые двигались по каким-то узорам в глубине. К музыке присоединились громкие кличи, зовущие меня прийти и потанцевать с ними.
Я подумала о брате. О холодной гладкой коже. О судорожных рывках. Я развернулась и, спотыкаясь о ручьи гравия, двинулась к выходу из пещеры. Музыка постепенно стихала, а я резала руки о шершавые стены. Свет впереди звал меня всё сильнее, по мере того как я приближалась. Гора вокруг меня сдвигалась. Стоило всей её массе сместиться на несколько сантиметров, и моё тело осталось бы погребённым и забытым миром. Ноги понесли меня быстрее.
Я вырвалась из пещеры в ночной воздух, под свет полной луны. За моей спиной расщелина, через которую я вошла, сдвинулась с таким же громким стоном, как в пещере, камень скользнул по камню, и закрылась. Пещера была запечатана. Мой брат остался в сердце горы.
Когда я обернулась, чтобы оглядеть мир со своего уступа, уши у меня сжались от тишины. Их касался только лёгкий ветер. Тишина была оглушительной.
Тишина не отпускала меня всю дорогу вниз с горы и обратно в городок. Она летела со мной в самолёте обратно в Америку. Она увязалась за мной, когда в следующем семестре я собрала вещи и уехала в колледж.
Идут годы, но видения брата в сердце горы до сих пор меня преследуют: он играет на пятиструнном инструменте в странном оркестре для существ, которые танцуют в глубокой тьме. Музыка до сих пор звучит у меня в ушах. В тишине я её слышу. В темноте я его вижу. Чертог горного бога.
Как вам история?