Час ночи. Я сижу полуголый в кабинке «Макдоналдса» и пишу это. Я вижу, как сотрудники пялятся на меня из-за стойки. Надеюсь, они не вызовут полицию, пока я не закончу. Мне нужно хоть где-то это записать.
Я студент второго курса Кембриджского университета, учусь на инженера-механика. Ну, по крайней мере, должен был.
Моя мама, Ханна, — тревожный человек. Она живёт в Бристоле, это часа три езды от Кембриджа. Когда в день объявления результатов она узнала, что в следующем месяце я уезжаю, она восприняла это не очень хорошо. Десять лет в том доме были только я и она. Любое отклонение от привычного распорядка было для неё чем-то совершенно чужеродным.
Мой отец умер от болезни Хантингтона, когда мне было девять. Мама сразу после этого заставила меня сдать предиктивный тест, и он оказался отрицательным. Несмотря на это, у мамы развилась по отношению ко мне жёсткая гиперопека. Она постоянно копалась в моей личной жизни: когда я ел, с кем говорил, во сколько вернулся домой и так далее.
Я знаю, что всё это шло от любви и горя, но не стыжусь признаться: когда я наконец переехал, я почувствовал огромное облегчение.
Весь первый курс она звонила мне каждый день. Я вкратце пересказывал ей, как прошёл день. Когда задания особенно выматывали, я сжимал рассказ до пары небрежных пунктов в надежде, что ей этого хватит.
Я был рад узнать, что у неё появилась пара своих друзей. Она вызвалась волонтёром собирать мусор для городского совета и познакомилась там с компанией своих ровесников. Каждую среду вечером они ходили в местный паб поужинать. Приятно было слышать, что она более-менее справляется с моим отсутствием.
Но каждый звонок заканчивался одинаково: она спрашивала, когда я приеду в гости. Я говорил ей, что дата не наступит раньше, сколько ни спрашивай.
Время, которое я проводил с ней, было вполне сносным, хоть и немного раздражало. То и дело вылезали остатки её старых привычек, и я ловил себя на том, что отвечаю на кучу въедливых вопросов.
За пару дней до моего отъезда на второй курс она на машине въехала прямо в стену местного магазина. У неё случилась паническая атака за рулём, и она не успела остановиться. Никто, кроме неё, не пострадал, а уважительная причина у неё была, так что никаких обвинений ей не предъявили.
К сожалению, у меня не осталось выбора: пришлось взять академ и на время стать её сиделкой.
Кроме того, что мне пришлось разбираться со страховкой гражданской ответственности и возить её по делам, она ещё и настаивала, чтобы я разобрал чердак. Вот тогда всё и началось.
Я разложил лестницу люка и закашлялся: из проёма вырвалась пыль, копившаяся восемь месяцев. На меня уже накатывал влажный, спёртый воздух. Проглотив сомнения, я полез наверх.
Чердак был капсулой времени. Всё идеально сохранилось, хотя разложено было безо всякой логики. Повсюду валялась одежда. Мои школьные учебники громоздились высокими кривыми стопками. В какой-то момент я нашёл жестяную коробочку с одиннадцатью моими молочными зубами, которые мама, видимо, хранила на память.
В конце концов я наткнулся на дубовый сундук, задвинутый в угол. Спереди у него была петля с проушиной, но замка, который бы её запирал, не было. Я откинул петлю и поднял крышку.
На меня уставилась дюжина безжизненных лиц с глазами-пуговицами. Перчаточные куклы. Все изображали разных людей в карикатурном виде. Лет десять им, не больше.
Я смотрел на эту кучу в недоумении. Я не помнил, чтобы у нас в семье такие когда-нибудь были. Когда я показал сундук маме, её реакция сказала об обратном.
— О-о-о, Джордж! — заворковала она. — Ты не помнишь, как с ними играл?
— Э-э… вообще ни капли, — ответил я. И это была правда. Даже когда она взяла верхнюю куклу и сунула её мне под нос, в памяти ничего не шевельнулось.
— Да ты от них с ума сходил! Ты заставлял их разговаривать друг с другом. Помню, этому ты дал дурацкий кокни-акцент.
Я посмотрел на куклу у неё в руке. Глаза у неё были выцветшие, голубые, из-под твидовой кепки торчали пряди светлой пряжи. Полость внутри позволяла тому, кто её надел, двигать рот пальцами, как у маппетов. Мама повернула её лицом к себе.
— Ты был такой милый, когда… — Она осеклась. Лицо её в одно мгновение лишилось всякого выражения. Она смотрела на куклу так, будто та ей только что моргнула.
— Мам? Ты в порядке? — спросил я. Я подошёл ближе, готовый подхватить её, если это начало припадка.
Прошла секунда, и она очнулась. Молча положила куклу обратно в сундук.
— Отнеси это, пожалуйста, обратно на чердак. — Голос у неё был тихий. Лицо было таким непреклонным, что вопросов, казалось, задавать нельзя. Я послушался и отнёс сундук туда, где нашёл. На разбор всего остального я особо времени не тратил.
В ту ночь мне впервые с детства приснился кошмар.
Я был заперт в каком-то ящике. Маленьком, деревянном. Я лежал на животе, позвоночник выгнулся дугой, а ступни нависали над макушкой. Я был в какой-то позе скорпиона. Каждый вдох давался с боем.
Я толкал руки вперёд, ощупывая перед собой нелакированное дерево. Я молился, чтобы они вырвались на открытый воздух, но натыкался только на занозы. Я пытался пошевелить ногами, но крышка ящика словно была прикручена намертво и не давала коленям сдвинуться.
Не могу сказать, сколько я там пробыл, но когда я проснулся, парализованный и весь в поту, оказалось, что прошло всего два часа. Хуже того, стоило мне заснуть, как меня поджидал тот же самый сон. В итоге я решил дождаться утра.
Я привык недосыпать. Я всё-таки студент. Я просто сварил себе кофе и насыпал миску хлопьев. Вскоре на кухню вошла мама.
— Привет, солнышко. Как спалось?
— Э… не очень.
Я приготовился к шквалу вопросов о здоровье, но мама этим и ограничилась. Я продолжил:
— Доем и сделаю тебе что-нибудь. Омлет?
Мама вдруг так резко вскинула руку, что всё на столе загремело. Я подскочил. На руке у неё была кукла с голубыми глазами, а край стола она использовала как сцену.
— Ну, эт' никуда не годится, а? — выпалила она корявым кокни, двигая кукле рот в такт. — Растущему парню вроде тебя надо спать восемь часов, не меньше!
Я потерял дар речи.
— Мам, что… что это такое?
— Опять небось в свои видеоигры до ночи режешься, а?
— Мам, я уже не ребёнок. Какого чёрта ты делаешь?
Прозвучало это резче, чем я хотел. Мама сбилась и опустила куклу.
— Я просто хотела тебя подбодрить, — пробормотала она уже обычным голосом, и меня захлестнуло чувство вины.
— Ладно? Я… прости, ладно? Просто это было неожиданно, вот и всё.
Я отвернулся к столешнице и занялся тем самым омлетом. Всё это время никто не проронил ни слова.
Когда я поставил перед ней тарелку, то заметил, что куклу она так и не сняла. Я какое-то время наблюдал за ней. Будто она постепенно осознавала, что не сможет взять нож, не сняв куклу. В конце концов она её сняла, хоть и с явной неохотой, и положила на расстоянии вытянутой руки.
— Ты же знаешь, медсестра сказала тебе никаких физических нагрузок. И по лестницам лазить тоже, — начал я.
Её глаза на миг метнулись ко мне.
— Я и не лазила.
— Но… ну, это. — Я кивнул на куклу.
— Она сама ко мне пришла, — с нажимом сказала мама.
Я вздохнул.
— Ладно, как скажешь.
Я встал и взял куклу со стола.
Мама развернулась так резко, что чуть не свалилась со стула.
— Ты что делаешь? — выпалила она скороговоркой.
— Убираю её. Можно? — ответил я. Признаю, я её провоцировал.
Казалось, она собирается с силами, но в итоге ответила ровным «Ладно», и на этом всё.
На следующую ночь мне приснился тот же кошмар, только хуже.
Ящик явно стал меньше с прошлого раза. Всё тело было напряжено сильнее. Ступни почти оказались по обе стороны от головы.
Прямо за его стенками я слышал несколько пародий на смех, наслаивающихся друг на друга. Кажется, кто-то говорил, но я не мог разобрать слов за восторженным ликованием остальных.
Я снова проснулся мокрый насквозь.
Решив, что впереди опять долгая ночь, я спустился вниз попить воды. Глаза уже привыкли к темноте, так что включать свет я не стал.
Я выпил полстакана, когда краем глаза заметил зернистый силуэт.
Это была перчаточная кукла, её глаза-пуговицы смотрели на меня. Я видел только мамино запястье, а всё остальное скрывалось за кухонной стойкой.
— Мам?
Словно по сигналу, кукла двинулась вбок и исчезла за дверным косяком. Я застыл на месте. Она что, ползла?
— Мам? Мам, это не смешно.
Я быстро подошёл к стойке. В конце коридора я увидел мамино безвольное запястье, перекинутое через перила. Кукла смотрела на меня, подначивая идти следом.
Я сделал шаг вперёд, и кукла снова скрылась из виду. Не раздумывая, я рванул к лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.
В итоге всё было бесполезно: когда я свернул за угол и вышел на площадку, мама стояла прямо под люком на чердак. Обе руки она подняла высоко и согнула в преувеличенной, мультяшной позе.
— Какого хрена ты делаешь? Мам, что ты делаешь?
Тогда она опустила руки — левую ниже, чем правую. Правую она держала на уровне плеча, так что глаза куклы по-прежнему смотрели на меня.
— Я просто хотела тебя подбодрить, — пробормотала она почти с той же интонацией, что и в прошлый раз.
— Хватит это повторять! Это ненормально! Ты сама знаешь, что ненормально! — заорал я. Она даже не попыталась меня остановить, пока я натягивал рубашку и уходил в ночь.
Я знаю, что должен был отреагировать лучше. В любой другой ситуации я не бросил бы свою мать — к тому же явно переживавшую какой-то нейропсихоз.
Просто за такое короткое время во мне накопилось столько обиды. Пусть и не по своей вине, но она держала меня в плену, не давая видеться с людьми, с которыми мне по-настоящему нравилось быть. А теперь она творила вот это, что бы это ни было. Мне нужно было собраться с мыслями.
Я нашёл скамейку и просто сидел. Я не спал. В тот единственный раз, когда я попытался, ящик был меньше, чем когда-либо, и я быстро проснулся.
Когда я снова включил телефон, на меня обрушилась стена пропущенных звонков и непрочитанных сообщений. В каждом она умоляла меня вернуться домой. Я отправил ответ — просто подтвердил, что со мной всё в порядке, — и он тут же высветился как «прочитано».
Я решил поставить маме ультиматум. Я вернусь домой, только если она согласится снова лечь в больницу на обследование. Сначала она решила, что дату можно обсудить, и предлагала сроки через две недели. Я уточнил, что ехать нужно сегодня. Через минуту ожидания в ответ пришёл эмодзи с поднятым большим пальцем. Я с облегчением выдохнул.
Дорога туда была неловкой. Я изо всех сил старался не замечать куклу, зажатую у неё между коленями. Какая бы проблема у неё ни была, медсёстры увидят её своими глазами. Я не стал тянуть: оформил её, оставил медсёстрам свои контакты и ушёл.
Позже мне позвонили и сказали, что оставят её на семьдесят два часа. Я не возражал.
Следующие две ночи я спал как убитый. Просто восемь часов блаженства без снов. Мне не хотелось списывать это на мамино отсутствие, но почти наверняка дело было именно в нём.
Следующий звонок раздался в среду вечером. Номер я не узнал.
— Алло? — начал я.
— Алло? Это сын Ханны? Ханны Хатенди?
— Э-э, да, здравствуйте. А кто это?
— Я Ахмед, один из маминых друзей. С волонтёрства.
— А, да. Что случилось?
Повисла пауза.
— Простите, но Ханна в больнице.
— А, я знаю. Я сам отвёз её туда пару дней назад. Думал, она вам говорила.
— Нет, нет. Не в этом дело. Она… она повредила руку. Сильно.
В голове мгновенно сложилась одна-единственная связь. Неважно, насколько дикой она тогда казалась. Через две минуты я уже выскочил из дома, через десять был в больнице. Регистраторша назвала мне номер палаты. Я нёсся по коридорам, пробежал мимо мужчины, в котором угадал Ахмеда, и вошёл в мамину палату.
От увиденного к горлу подступила желчь.
Все до единой кости в её кисти были раздроблены. Но кожа вокруг них оставалась совершенно целой, и кисть приобрела какую-то неправильную форму. Мама смотрела на меня пустыми глазами.
Из оцепенения меня вывела рука Ахмеда, опустившаяся мне на плечо. Он осторожно объяснил, что произошло.
Это было прямо перед началом смены. Ахмеду и остальным раздали захваты для мусора. И тут он заметил маму, которая брела, пошатываясь, по полю, а больничная рубашка трепалась на ветру. Она поприветствовала их жизнерадостным замечанием о погоде — с этим дурацким кокни-акцентом. Голубоглазая кукла, разумеется, была намертво насажена ей на руку.
Компания тут же в тревоге её обступила. Один из старших, мужчина по имени Берни, судя по всему, стоял у неё за спиной и проверял, нет ли у неё травм, когда заметил куклу.
Он протянул руку и осторожно ухватил ткань. В ответ мама развернулась. Кукла осталась у Берни в пальцах.
Бедняга не успел среагировать, как мама бросилась на него. Потасовка длилась не больше десяти секунд, но царапины на лице Берни всё кровоточили и кровоточили.
В голове теснилось множество вопросов. Я посмотрел на мамину изуродованную руку.
— Её… придётся ампутировать? — спросил я, и от этих слов у меня заболел живот.
Ахмед прикусил щёку изнутри.
— Я… не знаю. Вообще-то никто не знает. Странно это. Кости сломаны. Полностью. Восстановлению не подлежат. Но все сосуды работают… будто рука у неё всегда такой и была. Ни признаков компартмент-синдрома, ни, ну, вообще ничего. Врачи не знают, что и думать.
Я медленно переваривал это. Мне нужно было знать, где кукла. На руке у мамы её не было, так что вряд ли она была в палате.
Ахмед охотно оставил нас наедине. Я закрыл дверь и подошёл к кровати.
— Где кукла? — начал я с порога. Только теперь я заметил, что глаза у неё остекленели и покраснели от слёз.
— Нет его. Нет его больше. Они отняли его у меня, — всхлипнула она. Без предупреждения она рывком села в кровати, натянув трубку капельницы. Она попыталась ухватить меня за край рубашки, но изуродованная рука не могла толком это сделать. — Джордж. Джордж, мальчик мой. Мой милый, добрый, сияющий мальчик. Ты должен им сказать. Ты должен сказать им, что он мне нужен. Пожалуйста.
Я отступил.
— Она что-то с тобой делает. Я не собираюсь потакать этому бреду.
— Джордж, я же вежливая. Я же веду себя хорошо. Пожалуйста. Он мне нужен.
— Хватит говорить «он», будто это какой-то…
— Отдай его мне! Отдай его мне! Я тебя, блядь, убью! — взорвалась она и подалась вперёд, чтобы схватить меня. Я успел отступить, чудом увернувшись. Она рухнула на линолеум, и из запястья брызнула кровь: игла капельницы вырвалась из вены.
Я уже распахивал дверь, когда она вскочила на ноги и ринулась вперёд. В коридоре я отскочил в сторону, и она врезалась в стену напротив. Меня самого занесло, я споткнулся и упал навзничь.
Несколько врачей, прослышав, что происходит, бросились к нам. Она оказалась в считаных дюймах от моего лица, прежде чем её повалили. Когда стало ясно, что троих взрослых мужчин не хватает, чтобы её удержать, на помощь пришли посетители.
Ахмед помог мне подняться и спросил, в порядке ли я. Я не ответил. Я повернулся к выходу и ушёл, давя рыдания. Я слышал, как где-то позади затихает мамин надорванный голос.
Дорогу домой я провёл в оцепенении. Я грубо въехал колесом на бордюр, вошёл в дом, не заперев входную дверь, и разделся. Душ успокаивал, хотя под тёплой водой я заметил у себя на груди длинный красный порез — видимо, мама всё-таки меня задела.
Вытершись, я надел шорты и просто сел на кровать. Телефон пару раз завибрировал на тумбочке, но Ахмед это был или больница, я проверять не стал. Должно быть, в какой-то момент я заснул.
В конце концов я осознал себя. Я был в ящике. На этот раз я занимал всё пространство. Каждый его кусочек был мной. В прошлый раз там оставалось хоть немного пустого воздуха, отделявшего меня от стенок. Теперь моё скрюченное тело было всем, что было в этом деревянном кубе.
Лёгкие физически не могли расправиться, не говоря уже о том, чтобы выдавить крик. Шея была так сильно вытянута вперёд, что я думал, позвоночник вот-вот переломится. Открыты у меня глаза или закрыты, было неважно: перед глазами намертво застыли мои собственные ноги.
Потом послышался грохот. Он то затихал, то возобновлялся через равные промежутки. Между каждым долгим гулом раздавались два коротких шага, будто кто-то снаружи переставлял ноги.
Меня волокли.
Снова раздался смех. Громкий. Звенящий в ушах. Я не мог понять, звучит он снаружи или у меня в груди. А ящик всё двигался, неторопливо.
— Просто загляденье, а? — услышал я мамин голос с кокни-акцентом, отчётливый, прямо у самого уха. И тут я понял, что не сплю. Я даже не заметил, как проснулся.
Я резко сел и увидел два тёмных силуэта справа от кровати. Один из них вдруг опустился на четвереньки, шмыгнул прочь и скрылся за моей открытой дверью.
Я закричал и тут же схватил телефон, включив фонарик. В луче света плясала пыль, высвечивая мою пустую спальню. Но я знаю, что она не была пустой. Я чувствовал, что мама стоит прямо за дверью.
Я направил фонарик вниз, на второй предмет. Это был сундук. Открытый и без кукол. Я машинально вскочил на ноги.
Я снова повёл лучом к двери и увидел, что из-за угла выглядывает голубоглазая кукла.
Рука, которая её водила, не была человеческой. Полость, которую она занимала, вздувалась и распирала ткань, будто внутрь затолкали кусок мяса. Но я знал, что это мамина рука. Я знал, что это кукла сделала с ней такое.
— Мам, — пробормотал я дрожащим голосом. — Мам, как ты выбралась из больницы?
— Да не бери в голову! — отозвался голос. Рот куклы двигался в такт словам. — Лезь давай в ящик, сынок! Облегчи жизнь нам обоим, будь добр!
Я перевёл взгляд на окно, прикидывая, сколько времени уйдёт, чтобы его открыть. Голос раздался снова:
— Ну же, сынок! Всё усложняешь, а мог бы и попроще!
Я по сантиметру продвигался к краю матраса, лихорадочно вспоминая, запирал я окно или нет. Голос раздался в последний раз — низкий, извращённый:
— Не заставляй меня просить ещё раз.
Тогда-то я и рванул. Меньше чем за секунду я оказался у окна и распахнул раму. Я не обернулся, даже когда шорох у меня за спиной приблизился.
Я прыгнул и упал на навес, сбивая черепицу, пока съезжал вниз. Земля приблизилась быстро, я приземлился на траву и сильно подвернул лодыжку.
Большую часть работы сделал адреналин, пока я ковылял прочь от того дома. Я осмелился оглянуться лишь раз. Всё, что я увидел, — куклу и запястье, которое её держало.
«Макдоналдс» был ближайшим местом с бесплатным вайфаем.
Я бы сказал, что не знаю, что обо всём этом думать, но это было бы враньём. Всё дело в том сундуке. В тех куклах. Они что-то с ней сделали. Воспользовались её уязвимостью.
Всю жизнь я ненавидел мамину гиперопеку, а теперь больше всего на свете хочу, чтобы она снова стала прежней.
Просто послушайте меня. Если найдёте сундук, полный перчаточных кукол, и родители будут утверждать, что вы в детстве с ними играли, — вы не играли. Они врут.
Возьмите масло, возьмите зажигалку и сожгите их дотла.