«Кровь, кости и кишки — это не страшно. Если правда хочешь увидеть что-то жуткое, не заглядывай внутрь человеческого тела… загляни внутрь человеческого разума».
Эти слова снова и снова звучали у меня в голове, пока я ехал по пустой дороге. Когда я спросил Дэвида, моего друга-врача, что самое страшное он видел за свои смены, я уж точно не ожидал такого ответа: «Человеческий разум…» По затылку и вдоль позвоночника пробежала дрожь, резкие электрические уколы, и я ещё крепче вцепился в руль. Была ли это хорошая идея? С чисто логической точки зрения бояться было нечего: призраков ведь не существует, правда?
Я поёрзал на сиденье. Ясно было, что я дал волю воображению… Но, наверное, прежде чем продолжить, стоит немного рассказать о себе.
Как и любого, кто рос в двухтысячных, меня тянуло ко всяким увлечениям той эпохи, и больше всего к паркуру. Эти впечатляющие трюки, ловкость и сноровка оставили во мне глубокий след. Как и ссадины, растяжения и всевозможные синяки. Я пытался повторить многое из того, что видел в интернете. Ужасная идея, без сомнения, но, как говорится, чтобы стать старым и мудрым, сначала надо побыть молодым и глупым.
Хотя в моём случае я, может, не стану ни тем, ни другим.
В конце концов, какой человек решит завести канал на ютубе с видео о вылазках по заброшкам? Опыт трейсера (если я вообще могу претендовать на это звание после трёх лет паркура в юности в качестве хобби) дал мне уверенность и навыки, чтобы проникать туда, где мне быть не положено, и выбираться обратно. Добавьте к этому портативную камеру, и стать блогером вдруг показалось неплохой идеей… по крайней мере, тогда я так думал.
Я облазил обычные места: здания на грани обрушения, брошенные участки, застрявшие в юридическом лимбе, где некому сообщить о незваном госте, и такие укромные уголки города, о которых люди давно забыли. Находил я там ровно то, чего и стоит ожидать: граффити на стенах, битое стекло на полу и изредка какого-нибудь несчастного бездомного, который устроил себе там «дом».
Но с тех пор как я узнал о заброшенной психиатрической больнице, я не мог перестать думать о том, чтобы туда наведаться.
Рассказал мне о ней Дэвид. Судя по всему, среди медиков это что-то вроде городской легенды. Никто не любит признавать зверства, совершённые во имя науки, всех волнуют только медицинские достижения, которыми мы пользуемся сегодня. К счастью, в наше время психические расстройства лечат как то, чем они и являются: как болезни.
Но тогда… ну, сами понимаете.
Начнём с того, что эта чёртова больница находится больше чем в двух часах езды от города. Почему? Потому что тогда с душевнобольными обращались как с мусором. С глаз долой — из сердца вон.
Их сторонились, как чумы, будто их психические расстройства были заразными. А может, людей просто пугало, что вид таких больных напоминает им о собственных трудностях, они боялись увидеть свою реальность в ком-то другом.
Когда смотришь, как человек ломается под тяжестью жизни, поневоле задумываешься: а что нужно, чтобы то же самое случилось с тобой?
В общем, лучшее, что тогда придумали, — это начиная с начала пятидесятых убрать их с глаз подальше и подвергать всем зверствам, какие только были мыслимы в то время: ледяным ваннам, электрошоку, лоботомии и всему прочему, что, по мнению врачей, могло изгнать демонов из этих существ, которых общество считало никчёмными.
Дэвид рассказал, что, когда эти методы лечения стали позором для медицинского сообщества, таким же позором стало и учреждение, где их применяли. Поэтому его забросили в одночасье, а немногих оставшихся пациентов перевели в соседние города или в специальные отделения «обычных» городских больниц. Но кое-что тут не сходится, и отсюда растут все легенды об этом месте.
Дэвид объяснил, что прогресс в психиатрии шёл не стремительно, а медленно и мучительно. С чего бы правительству закрывать психиатрическую больницу за одну ночь? Не было же такого, что вчера лоботомия и трепанация считались передовыми методами, а сегодня бессмысленным варварством. К тому же, учитывая, сколько денег вложили в это учреждение, можно было бы ожидать, что с тем, что от него осталось, что-нибудь сделают, верно?
Что ж, похоже, все сошлись на том, что здание непригодно для ремонта, а попытка снова запустить больницу в двух часах езды от города обойдётся непомерно дорого. К тому же в экстренном случае многие пациенты, скорее всего, умирали бы во время долгой поездки на скорой.
До определённой степени это звучало логично. Из-за удалённости и мрачной истории о больнице мало кто знал за пределами медицинской среды. Поэтому никто особо о ней и не задумывался, но можете не сомневаться: когда персонал больниц рассказывает страшилки, она всплывает всегда.
Малоизвестное место с тёмным прошлым, спрятанное от любопытных глаз, наверняка хорошо сохранившееся, нетронутое вандалами и настолько далёкое от города, что полиция если и патрулирует там, то крайне редко. Мне казалось, я сорвал джекпот.
По крайней мере, так я думал, пока не оказался в машине по пути туда.
Я человек не суеверный, во всё паранормальное особо не верю. Дата была ничем не примечательная: не 31 октября, не зимнее солнцестояние, не День мёртвых, не Ночь Крампуса и ничего такого. Просто выходные, на которых у меня нашлось достаточно времени, чтобы наснимать хорошего материала. Как я уже сказал, бояться было нечего, самый большой риск — наткнуться на дикого зверя. И всё же меня охватывало растущее беспокойство.
Я всё думал о том, каким жутким может быть человеческий разум и какие ужасы когда-то там творились. И задавался вопросом, стоит ли тревожить это место ради пары просмотров.
Я свернул с главной дороги на растрескавшийся асфальт, сквозь трещины которого пробивалась трава. Было ясно, что здесь давно никто не ездил.
На место я приехал в шесть вечера. План был такой: пока светло, разведать территорию и найти безопасные пути внутрь и наружу. Но заходить я обязательно хотел после наступления темноты. Так было бы куда безопаснее, если меня вдруг заметит ещё какой-нибудь любопытный и вызовет полицию, да и видео о заброшке получилось бы гораздо интереснее.
Я поставил машину под деревом, мордой к дороге, на случай, если придётся быстро уносить ноги от охранника или из-за ещё какой-нибудь непредвиденной ситуации внутри. Я вылез из машины, взял только камеру и начал снимать.
Главные ворота были заперты на висячий замок и ржавые цепи. Территорию окружали выцветшие стены. Честно говоря, я так и не понял, желтоватая облезлая краска стала такой от времени или для стен просто выбрали самый дешёвый цвет, какой нашёлся.
Сквозь решётку ворот был виден небольшой двор с площадкой для машин скорой помощи. Разросшаяся трава начинала поглощать здание. Лёгкого пути внутрь, похоже, не было, но стены оказались на удивление низкими, примерно как вокруг любой средней школы, и никаких дополнительных мер защиты вроде колючей проволоки. Они что, не боялись, что пациенты сбегут?
Я обошёл периметр в поисках пролома в стене или удобного входа. Чёртова больница оказалась гораздо больше, чем я ожидал, а густые дикие заросли ещё сильнее мешали разведке. Я сумел заметить только две сторожевые вышки: одну у главного входа и другую где-то сзади, может быть, возле какой-то спортивной площадки?
Когда я вернулся к воротам, было уже полвосьмого, и солнце начинало садиться. Я решил, что ничего не остаётся, кроме как идти прямо внутрь. Я подошёл к багажнику и достал упаковку зелёных химических светильников, тех, которые ломаешь, и они светятся несколько часов. Я не хотел заблудиться на обратном пути, поэтому собирался отмечать ими дорогу.
Я сломал первый и повесил его на ручку водительской двери. Он светился слабо, потому что было ещё не совсем темно, но я знал, что от этого может зависеть, выберусь я в ту же ночь или буду ждать рассвета.
Потом я подошёл ко входу, сломал ещё один светильник и надёжно закрепил его на цепи, запиравшей ворота. Остальные я сунул в задний карман: в упаковке было десять зелёных светящихся трубок, осталось восемь. Я перепрыгнул через невысокую стену рядом с главными воротами, оказавшись внутри, снова включил запись и начал снимать больницу снаружи.
Это было явно старое здание: острые прямые углы, несколько этажей, разбитые стёкла и неказистая архитектура, куда больше похожая на школу, чем на больницу. В оранжевом свете сумерек оно напоминало одно из тех «лиминальных пространств», будто прямиком из Закулисья.
Подходя к главному входу, я присмотрелся к окнам. В некоторых стёкла были разбиты, а на окнах первых двух этажей стояли железные решётки. Я подумал, что как раз поэтому внешнему забору и не нужно было быть особенно высоким, но мне это сильно усложняло дело.
Прежде чем пробовать главный вход, я решил ещё немного осмотреться вокруг.
Я обнаружил небольшую постройку отдельно от главного корпуса. Она стояла так близко, что с её крыши можно было достать до второго этажа. Присмотревшись к главному зданию, я заметил несколько окон без стёкол или с разбитыми стёклами, и у одного железные прутья были выгнуты наружу, оставляя щель, в которую мог протиснуться человек. Я усмехнулся про себя, представив, что за сцена могла привести к такой деформации. Я навёл камеру на это окно и отправился осматривать постройку, прежде чем лезть наверх.
Ветхую дверь можно было выбить почти без усилий, но я был твёрдо намерен причинить как можно меньше ущерба. Может, я и много кто, но к местам, которые исследую, всё-таки отношусь с некоторым уважением.
Эта пристройка, однако, отличалась от остальной больницы: на окнах не было решёток, и выглядела она несколько современнее. Я воспользовался случаем и забрался через разбитое окно. Внутри я нашёл ряды двухъярусных кроватей, ржавые металлические шкафчики и разваливающиеся, полные пыли санузлы, где давным-давно не было ни капли воды.
Это напоминало убогие комнаты отдыха, которые мне когда-то описывал Дэвид. Просто поразительно, в каких плохих условиях порой живут медики.
Я порылся в ящиках и среди обломков старого металла и в конце концов нашёл что-то похожее на связку ключей, так сильно проржавевших, что было почти чудом, как они не рассыпались в пыль. Я взял их и вышел, надеясь, что они откроют главный вход.
Я сломал два светильника, один закинул на крышу пристройки, а другой бросил у окна с выгнутыми наружу прутьями. Я не хотел упускать ни одного шанса войти или выйти: если ключи не подойдут, всегда можно попробовать залезть здесь.
От ключей у меня на руках осталась оранжевая ржавая пыль, и ни один из них даже не влез в замок главного входа. Я уже собирался сдаться, когда попробовал толкнуть обе металлические створки. Одна поддалась на несколько сантиметров. Я толкал её снова и снова, пока не открыл достаточно, чтобы просунуть руку, а потом туловище и по очереди ноги. Оказавшись внутри, я обернулся и попробовал открыть дверь снова, чтобы убедиться, что смогу выйти обратно…
Но проклятая ржавая махина не сдвинулась с места. Когда я пролезал, петли сместились, и створки заклинило друг о друга. Может, я и смог бы отжать дверь куском металла, но это заняло бы слишком много времени, и я лишился бы возможности осмотреть остальное здание. Так что я сделал выбор: когда понадобится выбраться, я вылезу через замеченное раньше окно, то самое, с выгнутыми прутьями, и спрыгну на крышу соседней пристройки.
Пока мои хлебные крошки (светильники) не погаснут.
Дневной свет исчез, внутри стояла кромешная тьма, и я включил фонарь на камере. Многие забывают, и я в том числе, что психиатрическая больница в основе своей всё-таки больница. Там есть всё, что ожидаешь найти: шприцы, рентгеновские аппараты, лаборатории, кухня, прачечная и, конечно, морг.
Я проверил запас светящихся трубок. Осталось всего шесть, и каждая горит около четырёх часов. Слишком задерживаться было нельзя. Я хотел начать съёмку от главного входа. Сердце заколотилось, отчасти от предвкушения того, что я могу обнаружить, отчасти от страха перед тем, чего находить не хотелось.
Я начал снимать металлическую дверь, будто только что вошёл. Вокруг стояла непроглядная темнота. Я обернулся, и тут…
Вдруг вспыхнул свет.
Помещение заполнили резкий, натужный треск электричества и низкое гудение старых ламп. Я тут же огляделся, ожидая увидеть охранника, который вот-вот вызовет полицию, или камеру наблюдения с датчиком движения. Чёрт! Почему я не надел маску или что-нибудь, чтобы прикрыть свою физиономию?..
Но там никого не было: ни камер, ни персонала. Электричеству здесь взяться было неоткуда… или было откуда?
Может, место наконец решили отремонтировать, а может, использовали старый трюк: оставить свет, чтобы любой непрошеный гость подумал, что здесь кто-то дежурит. На меня бы это точно подействовало: увидь я этот свет, ни за что не решился бы войти без разрешения.
Я дал сердцу немного успокоиться. Скорее всего, освещение было как-то подключено к уличным фонарям и включалось только ночью, чтобы отпугивать людей.
Как бы то ни было, мне было куда удобнее видеть, куда, чёрт возьми, я ступаю, хоть от этого запись наверняка получилась бы куда менее жуткой.
Я не стал выключать фонарь на камере и на всякий случай сломал ещё один светильник, если вдруг вырубится электричество. И пошёл осматриваться…
В приёмной стояла большая полукруглая стойка, валялись обрывки пожелтевшей бумаги с угловатыми буквами старой пишущей машинки. Местами стены выглядели целыми, а местами казалось, что их обрушит малейший порыв ветра.
Передо мной расходилось несколько коридоров, а рядом была лестница. Проходя мимо неё, я решил сначала спуститься на нижний уровень, наивно полагая, что там окажется прачечная, котельная или что-то в этом роде. Я понятия не имел, что меня ждёт.
Перед тем как спуститься, я оставил светильник на первой ступеньке и пошёл вниз.
Мне попалось несколько старых обветшалых комнат с дверями, как у одиночных камер. В одних свет был выключен, в других мигал, издавая электрическое гудение, от которого казалось, будто меня преследуют рои невидимых насекомых. Я зашёл в одну из комнат. Там стояли одинокий стул, стол и лежали пожелтевшие бумаги, вроде тех, что я видел на стойке в приёмной. Но в отличие от отпечатанных медицинских карт эти были исписаны от руки и, судя по виду, написаны в ярости.
Ручку вдавливали так сильно, что бумага прорвалась, и водили ею снова и снова, обводя каждую букву, наверное, по десятку раз. Несмотря на плохое состояние листов, я всё же смог разобрать несколько фраз:
АДЕЛА, ЗАЧЕМ ТЫ МЕНЯ ОСТАВИЛА?
БОГА ЗДЕСЬ НЕТ, НИКОГДА НЕ БЫЛО И НЕ БУДЕТ.
ЗАТКНИТЕСЬ, ПРОКЛЯТЫЕ ИДИОТЫ!
ВЧЕРА, РАНЬШЕ — НО НИКОГДА ТАК, КАК КОГДА Я БЫЛ С ТОБОЙ.
СОБАКИ СОБАКИ ВОЮТ ТВОИ СТРАХИ ЗОВУТ МЕНЯ.
Одни фразы имели смысл, другие нет. Одни были жуткими, другие просто грустными. Я мог только представить, какие мысли носились в голове у их автора.
Выйдя из камеры, я заметил слева мигающий свет. В конце коридора, за всеми остальными комнатами, была приоткрыта дверь, из-за которой вырывались голубые вспышки. Заинтригованный, я пошёл туда. Чем ближе я подходил, тем громче становился звук у меня в голове: далёкий, неразборчивый шум, который я никак не мог распознать. Я открыл дверь, и кровь застыла у меня в жилах…
Посреди комнаты стояла каталка с потёртыми кожаными ремнями, а на стене висел аппарат, из которого зловеще змеились провода. Это была чёртова машина для электрошока…
А потом лампы в комнате начали мигать: голубые вспышки и чёрные тени, снова и снова, как молнии в грозу, и я застыл на месте.
Одна из теней, падавших на каталку, приняла человеческую форму и начала яростно биться.
Проклятый звук в голове усилился, и теперь я его разобрал… Крики.
Человеческие крики, отовсюду. Ноги у меня онемели, я мог только поворачивать голову. В свете вспышек, похожих на молнии, я увидел, как кирпичи в стенах раскалываются пополам и открываются рты, полные сломанных пожелтевших зубов. Каждый кричал своим голосом: мужским, женским, детским, и все так, будто их пытают в самых глубоких безднах ада. Эхо сверлило мне череп, и меня захлестнул страх, какого я никогда ещё не испытывал.
Не зная, что ещё делать, я зажал уши, зажмурился и заорал изо всех сил. Я упал на колени, весь дрожа.
Когда я наконец перестал кричать, все остальные крики тоже стихли. Я поднял глаза. Я был весь в поту, со слезами на глазах, но вся эта чёртова комната была совершенно целой. Мне это привиделось или эта хрень была на самом деле? Я с трудом поднялся и пошёл обратно. Всё выглядело нормально.
Я всё больше сомневался в собственном рассудке и решил попробовать выбраться. Я пошёл вверх по лестнице, где оставил на полу светильник, но его там не было.
Сердце пропустило удар. Я пересчитал оставшиеся светильники. Пять.
Руки у меня всё ещё тряслись. Я посмотрел вниз, подумав, что трубка, может, скатилась по ступенькам…
Но тут свет в подвале снова погас, и нижняя часть лестницы погрузилась в кромешную тьму. Я посветил фонарём камеры на ступени, но темнота будто проглатывала луч, и он не пробивался дальше чем на метр.
Где-то на задворках сознания я услышал, что голоса возвращаются. Как далёкий крик, который становился всё громче по мере того, как тьма надвигалась на меня. Проклятые стены снова кричали.
Тяжело дыша, я сказал себе: «Да пропади оно всё пропадом» — и рванул вверх по лестнице, ища окно, через которое собирался выйти.
Но я бежал так быстро и был так напуган, что, сам того не заметив, поднялся на этаж выше, чем нужно. Как только я ступил на верхнюю ступеньку, погас и весь остальной свет.
— Твою мать!
Я заорал, чуть не схватив инфаркт. Я осторожно повернулся, чтобы спуститься на этаж ниже и найти единственное окно, через которое точно мог сбежать…
Но звуки мучительных стонов и рваное, судорожное дыхание пригвоздили меня к месту.
Ниже колен я весь онемел, а сердце колотилось так, будто вот-вот выпрыгнет из груди.
Я обернулся. Слабый лунный свет сочился сквозь прутья решётки на окне и падал на силуэт мужчины. Он стоял ко мне спиной, голый по пояс, и спускал за окно верёвку. Он был босой, на теле ни единого волоска, а кожа мертвенно-бледная, белая, от лунного ли света или от потери крови, я не мог понять.
Он замер и повернулся ко мне.
Меня накрыло волной тошноты. Этот несчастный смотрел на меня в упор, ни разу не моргнув. Живот у него был вспорот, брюки разодраны, а руки в тёмной, почти фиолетовой крови. «Верёвка» на самом деле была его собственными кишками, которые он пропускал между прутьями.
Он продолжал перебирать руками, одной, другой, спуская свои внутренности, как ведро в колодец. Он поднёс окровавленные пальцы к губам и прошипел:
— Ш-ш-ш.
Он ухмыльнулся, и я увидел сломанные жёлтые зубы, точь-в-точь как те, что были в кричащих кирпичах в подвале.
Он просунул голову между прутьями решётки и изо всех сил рванулся вперёд. Прутья вдавились ему в грудь, и я слышал, как трещат и смещаются его рёбра. Без кишок он сумел протиснуться сквозь решётку. Он рухнул вниз, оставив на том месте, где стоял, лужу крови.
Я больше не мог этого выносить, разум у меня в тот миг надломился. Ноги понесли меня сами, инстинкт гнал меня к выходу. В ту секунду я забыл, что проклятую дверь заклинило, в голове был только страх…
Не знаю, что бы со мной стало, если бы справа я не заметил спасительный зелёный огонёк. Вот оно, окно с выгнутыми наружу прутьями, а под ним пристройка.
Я прыгнул, не раздумывая, и с грохотом приземлился. Перекатился и в мгновение ока снова стоял на ногах, благодаря судьбу, что крыша не провалилась под моим весом.
Мне казалось, что тени деревьев превращаются в руки и тянутся, чтобы меня схватить.
Я в отчаянии огляделся и наконец заметил главные ворота, отмеченные тем самым зелёным светом, а дальше огонёк на ручке двери моей машины. В душе вспыхнула надежда, яркая, как это светящееся зелёное сияние в ночи. Я снова спрыгнул, перекатился и, задыхаясь, побежал через высокую траву.
Я выронил камеру, прежде чем схватиться за прутья ворот и перелезть через них. Адреналина было столько, что я ничего не весил.
Я спрыгнул с другой стороны и бросился в машину, благодарный себе за то, что оставил ключи в замке зажигания.
Я рванул прочь, шины пошли юзом по гравию, и выехал на дорогу. Минут пятнадцать я гнал как сумасшедший, а потом заставил себя сбавить скорость: не для того я выбрался из этого места, чтобы погибнуть в аварии.
Эти проклятые два часа за рулём, с сердцем, колотящимся где-то в горле, были самыми долгими в моей жизни.
⁂
Прошло больше двух недель, прежде чем я набрался смелости вернуться за камерой. Разумеется, засветло, с большим запасом времени и не один.
Дэвид и его брат предложили помочь. Никому, кроме Дэвида, я не рассказывал, что видел. Он предположил, что меня, может, подвёл собственный разум или что я надышался каким-то галлюциногенным грибком, что-то в этом роде.
Я… хотел ему верить, но убедиться можно было, только просмотрев запись.
Мы нашли камеру: объектив разбит, батарея села, но карта памяти уцелела.
Мы привезли её ко мне и посмотрели видео на компьютере. Только то, что мы увидели, не имело ничего общего с моими воспоминаниями.
Если верить записи, свет так ни разу и не включался, в подвал я спускался только с фонарём камеры, и не было ни кричащих стен, ни вспышек молний. Я действительно кричал и метался, как и помнил, но… всё остальное выглядело совершенно нормально. В здании не было ничего и никого, кроме меня.
Меня охватила странная смесь чувств: облегчение, неприятная тревога, что я схожу с ума, радость, что ничего этого не было на самом деле, и злость за все страдания, которые я из-за этого вытерпел…
Так… зачем я всё это рассказываю, если это был лишь плод моего «воображения»?
Дело в том, что, когда я вылез через окно и выронил камеру, она продолжала снимать, направленная на вход в больницу.
Было слышно, как удаляются мои шаги, как я перелезаю через ворота, как заводится машина и с визгом шин уносится прочь… А потом вдалеке, у главного входа в психиатрическую больницу, из травы поднялась тень и неторопливо подобрала с земли верёвку.
Как вам история?