(Предупреждение: жестокое обращение с детьми, сексуальное насилие)
Раньше я писал о том, как в городке Хопкинс пропала семья. Они исчезли без следа, оставив обувь на коврике, ключи на крючке, машину на подъездной дорожке. С тех пор в их доме поселилось такое, что в одиночку там никто не выдерживает дольше пяти минут.
Сейчас я стою в кабинете, и таймер на телефоне подбирается к пятой минуте. Я журналист, и то, что я делаю, может стоить мне жизни…
Но если я хочу написать правдивую историю дома Хопкинсов, я должен услышать её от самой Джуди, беременной дочери-подростка, которую посадили на цепь в подвале, когда она стала одержимой. Остальные члены семьи (отец Николас, мачеха Бернадетт и младший подросток Джейки) исчезли из дома в ту же ночь. Последний звонок перед исчезновением они сделали священнику, отцу Корвину. Они умоляли его изгнать из Джуди беса. Но отец Корвин был за границей. К тому времени, как он приехал на следующее утро…
…дом был пуст.
Никаких следов, по которым можно было бы пойти. Ни взлома, ни беспорядка. Дом стоял покинутый и как будто всё ещё ждал, что жильцы вернутся.
Теперь я здесь с командой специалистов по духам: с медиумом мадам Савино, исследователем паранормального Койотом и экзорцистом отцом Корвином, который надеется закончить то, что началось много лет назад с телефонного звонка ему. Втроём они должны усмирить то, что обитает в доме.
А я?
Я тот, кто расскажет эту историю миру.
— Я готов слушать, — говорю я и поднимаю спиритический приёмник, портативное устройство, которое перебирает радиочастоты в поисках голосов мёртвых. Пульс подскакивает, когда приёмник вдруг трещит и сквозь треск всхлипывает девичий голос: «Мой ребёнок, мой ребёнок — это…»
И тут глаза у меня закатываются…
…когда я прихожу в себя, на таймере почти шесть минут. Я убираю телефон и иду вниз.
⁂
Три пары глаз поворачиваются ко мне, когда я спускаюсь через люк в подвал. «Ты в порядке?» — выпаливает мадам Савино, и одновременно Койот спрашивает: «Что ты слышал?» Отец Корвин, стоящий на коленях на бетонном полу, поднимает седую голову, словно в ожидании приговора.
Я прохожу мимо мадам Савино и Койота, останавливаюсь перед отцом Корвином и говорю:
— Только что через приёмник со мной говорила Джуди. Она сказала, что её ребёнок — от дьявола.
Взгляд священника сползает к знакам, выведенным маркером на полу у него под коленями: круг с пентаграммой и глазом внутри, измазанный кровью.
— Обряд… — бормочет он. — Пролитая кровь… чтобы призвать сущность и подчинить её своей воле, нужна была жертва…
— Она принесла в жертву своего ребёнка? — ужасается мадам Савино.
— Не совсем, — говорю я. — Она пыталась принести ребёнка в жертву и сильно себя при этом покалечила, но… это ведь не вся история, правда? Потому что мы уже слышали похожую фразу. Помните, отец?
— Н-нет… — Старик мотает головой.
— Письмо, которое вам прислала Бернадетт. Она в нём написала: «Джудит говорит, что носит дитя дьявола. Она вечно меня изводит». Вы сказали нам, что получили это письмо за неделю до того, как семья позвала вас на помощь. До того, как Джуди якобы стала одержимой.
Священник не отвечает, и я не отступаю:
— Когда Бернадетт привела подростков к вам, она сказала, что у них проблемы с поведением. С Джейки всё решилось просто. Вы отправили его на консультации, полагаю, на те, где «исправляют». Но Джуди… Джуди забеременела в пятнадцать и, по словам родителей, не переставала врать. Тогда вы поговорили с Джуди и потребовали рассказать правду о мальчиках, с которыми она встречалась. И она вам рассказала, отец. Так же, как рассказала Бернадетт. Но вы ей не поверили. Вы оба не хотели ей верить. Отправить её на консультации за то, что она «помешана на мальчиках», было проще, чем принять правду о том, что она имела в виду, когда говорила «мой ребёнок от дьявола».
— О боже, — шепчет мадам Савино.
Койот смотрит с отвращением.
— Она имела в виду, что сама эта беременность — грех, — продолжаю я. — Она говорила словами, которые поняла бы мачеха. Такое мог сделать только дьявол. И дьяволом, который это сделал, был её родной отец, Николас.
Отец Корвин моргает слезящимися глазами, а я наклоняюсь ближе и говорю:
— И вы знали. Потому что она вам сказала.
⁂
Во мне проносится ворох воспоминаний. Обломки образов, которые носит по океану ярости. Знаете выражение «вся жизнь пронеслась перед глазами»? Когда голос заговорил со мной через приёмник, перед моими глазами пронеслась жизнь Джуди. Воспоминания были раздроблены, я словно хватал кусочки пазла, кружащие в водовороте.
Но увидел я достаточно.
⁂
У Койота белеют костяшки пальцев на ломе, и он рычит:
— Мразь, чудовище…
— О ГОСПОДИ! — Мадам Савино возмущается эффектнее и воет: — Моя дочь её ровесница!
— Вы НЕ ЗНАЕТЕ, правда ли это! — В выкрике отца Корвина не столько гнев, сколько мольба. — Девчонка была лгуньей! Николас был хорошим человеком…
— Я знаю, что это правда! — реву я, и вдруг меня захлёстывает бешенство. Раскалённая добела ярость на этого человека, на эту лживую, лицемерную оболочку человека, который прикрывал своим пасторским воротничком насильника и при этом стыдил несчастную девочку, ребёнка. Не будь я пропитан жаждой мести, которой полон этот дом, я, может, и пожалел бы его: он так отчаянно хочет, чтобы худшее оказалось неправдой, чтобы все мы поняли, что намерения у него были самые добрые. Но я здесь затем, чтобы сказать ему: дорога в ад вымощена такими, как он, и я сыт по горло его проповедями…
— ХВАТИТ! — кричит мадам Савино.
— ДЭВЕЙН!! — Койот врезается в меня, вышибая воздух из лёгких, и мы втроём, он, я и отец Корвин, валимся в кучу, а у меня звенит в голове от удара о бетонный пол. Пока Койот прижимает меня к полу, мадам Савино оттаскивает отца Корвина от нашего клубка.
— Он жив? — выдыхает Койот.
Только теперь я понимаю, что мои руки сжимали дряблые складки на шее священника.
— Жив… — Мадам Савино держит пальцы у красного лица отца Корвина, проверяя, дышит ли он.
— Это был не я! — хриплю я и сажусь. — Я… я не… не владел собой. Но я знаю, что случилось с семьёй в ту ночь. Знаю, как они исчезли!
⁂
Я наконец собрал всё воедино из мешанины воспоминаний Джуди. Она бросилась на отца как дикий зверь, выкрикивая проклятия, а мачеха в это время звонила отцу Корвину и говорила, что их дочери нужен экзорцизм. Ночью Николас, «хороший человек», задушил Джуди, чтобы она замолчала. Последним, что она видела, был светивший сверху фонарик, а потом отец закрыл крышку септика.
Он спал на откидной кровати, потому что Бернадетт не пускала его в спальню. Утром, когда она вошла его будить, ему привиделся призрак мёртвой дочери, насквозь мокрый, явившийся мстить, и он сомкнул пальцы на её горле. И только задушив её насмерть, понял, что это его жена.
Он аккуратно поднял кровать с трупом жены внутри. Спрятал своё преступление, как прятал всегда. Час спустя он добрёл до септика и покончил с собой.
А как закрылась крышка септика? Тут можно только гадать, но я думаю, что её закрыл садовник, когда приехал косить траву.
Так и исчезла семья, оставив обувь на коврике, ключи у двери и никого, кто мог бы открыть, когда приехал отец Корвин. Он нашёл только необъяснимо пустой дом.
⁂
Итак. Вот мы и пришли. К концу этой грязной истории. Мы втроём стоим в подвале дома, который видел столько горя, и меня поражают не столько ужасы потустороннего, сколько простая, ошеломляющая человеческая жестокость. История, старая как мир: насильник, несовершеннолетняя девочка, служитель церкви, который проповедует мораль, а сам её лишён. И может быть, как раз из-за этой истории никто из нас не спешит на помощь отцу Корвину, который лежит на ритуальном круге и дышит со свистом, неглубоко. Койот и мадам Савино оба уже пытались вызвать скорую.
Ни один наш телефон не ловит сеть.
— …Значит, её дух отомстил отцу и мачехе, а теперь хочет отомстить отцу Корвину. — Мадам Савино убирает бесполезный мобильник и вздыхает. — Не думаю, что она его отсюда выпустит…
— Вот и хорошо, — рычит Койот.
Мадам Савино хмурится.
— А что? — бурчит он. — Марать руки Дэвейну я бы не дал, но если священник нужен дому… По-моему, пусть забирает.
— Так нельзя, — говорит мадам Савино. — К тому же, если убить отца Корвина, её дух это не успокоит.
— Нет? А что её тут удержит, когда его не станет?
— Обида будет утолена, но боль и гнев от этого никуда не денутся. Поверь мне, сломанные души не исцеляются, ломая других. Она так и останется в ловушке, и её дух будет кидаться на любого, кто войдёт в дом.
Койот открывает рот, закрывает. Хмурится и сдаётся:
— Ладно. И как нам его вытащить? Не знаю, заметили вы или нет, но чем дольше мы тут торчим, тем она сильнее. Даже я начинаю её видеть… она стояла прямо рядом с тобой, — говорит он мне, и в тёмных глазах у него тревога, — как раз перед тем, как ты набросился вон на падре. И я чувствую сейчас её взгляд, она на нас смотрит…
Он обшаривает глазами тени, потом смотрит на своё предплечье, где все волоски стоят дыбом.
Мадам Савино командует:
— Вы двое, поднимайте его и ведите наверх. Пока мы держимся вместе…
БАХ!
Где-то в доме хлопает дверь, и мы все поднимаем глаза к потолку.
— Бля-а-а, — беззвучно, одними губами говорит Койот.
Мадам Савино пищит.
Помедлив, Койот подхватывает отца Корвина под одну руку, я под другую. Но, пока мы ковыляем к лестнице, внутри у меня затягивается тугой узел ужаса. От страха сводит желудок и подкатывает тошнота. Как будто мы в чём-то чудовищно просчитались. Но мы же раскрыли тайну, разве нет? И правила нам известны. Пока никто не остаётся один, нам ничего не грозит…
Почему же мне всё кажется, что я упустил что-то важное?
Что совершаю страшную ошибку…
Только на середине лестницы я вдруг вспоминаю, о чём забыл. Когда мы с Койотом нашли тело Бернадетт в откидной кровати, нас привёл в кабинет шум, громкий СТУК, и мы так и не нашли, откуда он взялся. Что-то, кто-то должен был его издать. Но гадать уже поздно, мы уже в гостиной, и остаётся только идти дальше…
До прихожей пара шагов, и я начинаю думать, что мы спасены, когда…
Всё происходит очень быстро.
Над головой ТОП-ТОП-ТОП, шаги, и мы с Койотом оборачиваемся. Отец Корвин висит между нами, в свободной руке у Койота по-прежнему лом. Мадам Савино почти у входной двери, которая чуть приоткрыта. И я вижу, как он несётся вниз со второго этажа, и боже мой, вот почему полиция так и не приехала! У оператора, как и у нас, не было сети. Когда он оставил нас в подвале, мы все решили, что он ждёт дальше по дороге, а он, видимо, вернулся сказать, что не смог дозвониться до властей и никто не приедет. А значит, он был один…
…намного дольше пяти минут.
…Теперь он с воем мчится на нас с камерой в руках. Мадам Савино визжит и вжимается в стену. Койот бросает отца Корвина, заносит лом и кидает на меня один панический взгляд: похоже, до него доходит, что можно или бежать, или драться, но если бежать, мы останемся без защиты. Он кричит: «Го! Го, стой!» Но оператор летит прямо на нас, и Койот бьёт ломом ему по ногам. Громкий ХРУСТ. Оператор ползёт с подломленной ногой, с перекошенным лицом, цепляется за Койота, тот в панике снова молотит его ломом. Следующий удар приходится по голове, и что-то хрустит.
— БОЖЕ МОЙ, ПЕРЕСТАНЬ! — У мадам Савино истерика. Она подносит дрожащую руку ко рту, а потом бросается на помощь оператору…
ХРЯСЬ!
Койот обрушивает лом ей на висок, и я ору. Она падает. Он пятится, всё ещё держа лом наготове, и смотрит на мадам Савино, ощерившись, с вздыбленным загривком. Понятия не имею, что он видит в эту секунду. Потом оскал медленно сходит с его лица, глаза расширяются от ужаса.
— Нет, — шепчет он. — Нет… нет, нет, нет, нет, нет…
Он отшвыривает лом, падает на колени и прижимает к себе её голову, но глаза у неё закатываются. Из виска хлещет кровь. Он скулит и не выпускает её.
Оператор подёргивается, череп у него проломлен. Отец Корвин тянет меня вниз своей тяжестью, я опускаю его на пол и очень медленно подхожу к Койоту.
Я едва разбираю глухие слова:
— За что? У неё дочка того же возраста… а я прошёл через то же дерьмо, что и Джейки… Зачем же ты…
И тут он вскидывает голову.
— Джейки, — выдыхает он.
— Койот? — говорю я, а он рывком поднимается на ноги.
Он проносится мимо меня через кухню и прачечную к двери в гараж. Я не успеваю пойти за ним, а он уже возвращается, уже с канистрой бензина, которую нашёл сегодня утром, и плещет из неё по гостиной, на шторы.
— Джуди ни за что не убила бы брата, — говорит он мне, вытряхивает остатки и отбрасывает канистру.
Глаза у него дикие, и после того, что он сделал с мадам Савино, я не могу понять, не свихнулся ли он. Я не смотрю ни на мадам Савино, ни на оператора. Всё это как в бреду.
— Койот…
— Мы ошиблись, — говорит он сдавленным голосом.
— Что ты…
— Тут не только Джуди! — кричит он.
И меня прошивает ледяными иглами, потому что я вдруг понимаю, о чём он.
Тут не только Джуди. Мы ошиблись. Я ошибся.
Её воспоминания были такими спутанными. Я думал, что сложил все кусочки, но… Койот прав. Джуди ни за что не стала бы пугать Джейки, не загнала бы его за книжный шкаф, где он задохнулся. Но Джейки напугала не Джуди. Потому что слова о том, что её ребёнок от дьявола, были не только метафорой. Она принесла нерождённого ребёнка в жертву на той пентаграмме, чтобы добиться того, чего не дали прежние попытки: вызвать демона и спустить его на родителей, чтобы они с братом стали свободны. Но такие обряды никогда не идут по плану. Зловещая сущность, которую она называла «дьяволом», вселилась в неё саму. Вот почему она одичала. Не потому, что мачеха отказалась ей верить, а потому, что она больше не была Джуди.
Койот чиркает зажигалкой и вскрикивает: на его запястье смыкается чья-то рука. Отец Корвин цепляется за Койота и хрипит:
— Мерзость! Демон!
— Я не демон, псих ты ёбаный!!! — Койот с остервенением бьёт его ногой. Я бросаюсь к ним, обхватываю парня руками и держу, пока отец Корвин оседает на пол.
— Это я, Койот! — задыхаюсь я, обнимая его. — Это я! Дэвейн! Это Дэвейн!
Несколько секунд он вырывается, потом мои крики до него доходят, и он крепко обнимает меня в ответ.
— Дэвейн…
— Всё хорошо! Я тебя держу. Я тебя держу.
Я веду его к двери, распахиваю её…
…и охаю, потому что Койот толкает меня, сильно, так что я спотыкаюсь о порог и падаю на дорожку снаружи, ударившись головой о бетон.
— БЕГИ! — рычит мне Койот, пока я, оглушённый, сажусь. — Беги. Пока оно опять не стравило нас друг с другом. И не останавливайся. Обоих оно не отпустит… но ты, может, успеешь, пока оно отвлечётся на то, что я сейчас сделаю. — Он щёлкает зажигалкой. — Дэвейн, уходи.
— Подожди…
— Беги, — повторяет он, и я замечаю фигуру, которая поднимается у него за плечом…
…и бегу.
⁂
Оглядываясь назад, я понимаю, что сбежать было трусостью. Но думаю, он прав: оно убило бы нас обоих.
Годдард на фургоне встретил меня, когда я нёсся прочь, с сотрясением и в крови. К тому времени дым уже был хорошо виден: тонкий столб поднимался вдалеке. Нашей встречи я не помню. По словам Годдарда, я что-то безостановочно лепетал. Следующее, что сохранилось в памяти: я с бригадой скорой, пожарные сбивают пламя, но огонь к тому времени уже уничтожил почти весь дом.
Тела пропавшей семьи оказались там, где я сказал полиции: младший за книжным шкафом, мачеха в откидной кровати, отец и дочь в септике.
Следствие заключило, что это убийство и самоубийство, совершённые отцом, Николасом.
Роль отца Корвина в семейной трагедии так и не была обнародована. Его оплакивали как всеми любимого человека, его гибель стала тяжёлым ударом для прихода.
Сейчас Годдард делает документальный фильм из материала, который оператор Го успел передать на его ноутбук, пока не пропал сигнал. Туда вошли несколько последних сеансов мадам Савино, снятых в тот самый день, который стал для неё роковым. Комментирует их её дочь. Не сомневаюсь, что получится достойная дань памяти прославленному медиуму.
Единственным из вошедших в дом, чьё тело не нашли на дымящемся пепелище, был Койот.
Власти расследуют дело как убийство и поджог. Зацепок по Койоту у них, правда, немного: имя, которым он назвался Годдарду, было таким же липовым, как его регалии. Впрочем, это неважно, потому что Койот мёртв.
Я это знаю, потому что я последний, кто видел его живым. Добежав до конца подъездной дорожки, я оглянулся на Койота в дверях, и над самым его левым плечом нависала фигура. На неё было больно даже смотреть. Эту фигуру видели только двое: я и доктор Годдард, который столкнулся с сущностью в свой первый приезд в дом. Тогда оператор вывел Годдарда из транса, в котором тот спускался по лестнице и бормотал: «Ab insidiis diaboli, libera nos, Domine».
От козней дьявола избавь нас, Господи.
Годдард твердил это, защищаясь от того, что держало его в своей власти. Описать это он не мог, но попытался нарисовать.
Рисунок, который он позже мне показал, — чёрные каракули, и только на месте лица большой закрученный круг, там, где штрихи гуще всего. Смутный, тревожный образ, который и фигурой-то едва назовёшь. Но это без всякого сомнения тот же силуэт, что стоял за спиной у Койота, положив руку ему на плечо, когда тот закрывал дверь дома. А потом, совсем как пропавшая семья на столько лет, Койот исчез.
⁂
Можете догадаться, как власти приняли мой рассказ. Я наконец понял отчаяние доктора Годдарда: знать то, что он знает… и так же твёрдо знать, что тебе никогда не поверят.
А что до того дня… Роль Годдарда в этой истории почти до смешного будничная. На обратном пути с заправки он проколол колесо, и ему пришлось возвращаться на заправку пешком, чтобы вызвать помощь, потому что сети не было. К тому времени наши телефоны уже глушил дом, и дозвониться до нас Годдард не мог. Он ждал техпомощь с новым колесом и только потом смог поехать обратно. К моменту, когда он встретил меня на дороге, прошло почти два часа…
…и вся наша команда была мертва.
⁂
Итак. Я выкладываю свой рассказ здесь, открыто, чтобы мир узнал правду о доме Хопкинсов.
Напоследок оставлю вам последнюю запись из дневника Джуди, сделанную за несколько дней до исчезновения семьи:
После разговора со Стервадетт и отцом Храпвином Джейки сказал мне не расстраиваться. Говорит, он никогда не позволял им решать, кто он такой, и мне тоже не надо позволять. Даже не знаю, что бы я без него делала…
Клянусь, когда-нибудь мы отсюда вырвемся, и тогда мы прокричим свою правду всему миру, так громко прокричим.
И когда вся ложь растает и правда выйдет наружу, я наконец буду свободна…