(Предупреждение: жестокое обращение с детьми)
В прошлый раз мне дали одно-единственное правило насчёт дома:
Пять минут.
Столько я могу там пробыть, прежде чем официально стану покойником.
Никогда не оставайтесь в доме в одиночку дольше пяти минут, предупреждал нас руководитель группы, исследователь паранормального доктор Годдард. Всегда держитесь вместе и следите друг за другом: нет ли признаков паранормального воздействия.
Я Дэвейн, журналист, и мой долг — сообщать правду объективно, не замутняя её суевериями, мистическими или магическими верованиями. Правда в том, что в городке Хопкинс пропала семья, и власти не нашли никаких следов, хотя машина осталась на подъездной дорожке, обувь на коврике, а ключи внутри. Дом, который теперь называют домом Хопкинсов, пустует много лет…
Никто не смог объяснить их исчезновение…
…до сегодняшнего дня.
Наш оператор, пытаясь поймать сигнал на телефоне, зашёл за угол дома и заметил в кустах, у самой земли, какой-то отблеск. Подвальное окно.
Потайной подвал.
Шесть лет назад власти, не найдя ни следов взлома, ни беспорядка, решили, что семья уехала сама, и после беглого осмотра местные помощники шерифа покинули дом. Подвал они так и не обнаружили. А значит, если наши подозрения верны, мы, возможно, вот-вот раскроем тайну дома Хопкинсов и найдём тела отца, мачехи и двоих подростков, которые всё это время числились пропавшими. Но входа нет, и остаётся одно: кто-то должен пролезть через окно…
…в дом, в одиночку.
Наша команда специалистов уступила эту задачу мне. Экзорцисту, отцу Корвину, почти восемьдесят, и он слаб. Прославленная медиум, мадам Савино, слишком полна для узкого проёма. А что до исследователя паранормального, Койота, то он такой же жилистый, хитрый и трусливый, как зверь, чьим именем он назвался.
Сейчас они втроём стоят и смотрят: духовные «эксперты», которые якобы приехали усмирить зло в этом доме. С ними перепуганный оператор.
— Пожелайте мне удачи, — говорю я.
— Помните, пять минут, — предупреждает отец Корвин.
— У тебя получится, — говорит мадам Савино.
— Не сдохни, — ворчит Койот.
Я спрыгиваю вниз, в темноту.
⁂
Первое, что я замечаю, — запах: воздух сырой на вкус. Затхлый. Мне кажется, или тянет гнилью?
Надо мной в окне теснятся встревоженные лица. Я включаю фонарик на телефоне. Он высвечивает шкафчики и полки, ящик с инструментами, лопаты, лом, картонные коробки и приоткрытую дверь в углу.
— Это кладовка, — говорю я, — с виду самая обычная. Иду дальше…
Я открываю дверь в следующее помещение.
Одно дело стоять на ярком солнце, заглядывать в квадрат подвального окна и говорить себе: это просто подвал.
…И совсем другое — стоять в пасти зияющей темноты. И хотя умом я понимаю, что в этом давно заброшенном подвале нет ничего, что могло бы мне навредить… я вдруг остро осознаю, сколько времени уйдёт на то, чтобы вскарабкаться обратно в окно, если придётся бежать…
Прекрати, говорю я своему детскому воображению. Бежать не от чего.
Мои пальцы шарят по стене, находят выключатель и щёлкают им.
Лампочка под потолком заливает меня тёплым светом, и меня мутит от мгновенного страха, что сейчас я увижу четыре давно разложившихся тела. Но, к моему облегчению, подвал выглядит обычно. В углу, теперь хорошо освещённом, деревянная лестница ведёт к люку, который выходит, наверное, в гостиную или в коридор. У противоположной стены стоят узкая койка и тумбочка, лампа с мозаичным абажуром, комод и тяжёлый книжный шкаф.
Я подхожу к койке и морщу нос от запаха плесени. Под подушку засунут дневник. На внутренней стороне обложки написано: «СОБСТВЕННОСТЬ ДЖУДИ», а ниже, мелкими каракулями: «прочтёшь без разрешения — будешь проклят!!!» Я листаю страницы и вижу нацарапанное угловатыми буквами: «СДОХНИ, СУКА!!!» На другой странице приклеен скотчем полароидный снимок женщины средних лет. Глаза у неё выцарапаны, а вокруг нарисованы тайные символы.
Видимо, это и есть то «тревожное поведение», о котором упоминал отец Корвин. Мачеха подростков, Бернадетт, приходила к нему с жалобами, что они пытаются наслать на неё демонов. Тогда его это не слишком обеспокоило. В конце концов, какая девочка-подросток не пробовала навести порчу на мачеху, учительницу химии или одноклассницу, которая встречается с её любимым мальчиком?
Но хотя я не верю, что хоть одно из «заклинаний» в этом дневнике на самом деле сработало, в нём могут найтись подсказки о том, что в действительности произошло в роковой день, когда семья пропала.
Я сую дневник под мышку и иду к лестнице, но шаги замедляются: на меня внезапно наваливается ощущение, что на меня смотрят. Волосы на затылке встают дыбом.
— К-кто здесь? — шепчу я.
Бз-з-з-зт…
…Лампочка под потолком мигает.
В гаснущем свете я вижу невозможное. Невозможное, потому что с исчезновения семьи прошло шесть лет и человек никак не мог прожить здесь столько времени. Но из-под койки выползает девочка. Грязная, рот раскрыт в беззвучном крике, растрёпанные мокрые волосы свисают на плечи, а с рваного платья капает на голые ноги…
Темнота падает, как занавес.
Я неуклюже вожу фонариком, пытаясь поймать её лучом, и… она там… там, на дальней стене! Ползёт, как насекомое, за книжный шкаф, а меня хватает за плечо чья-то рука…
Я с воплем оборачиваюсь.
— Эй, эй! — рявкает Койот. В одной руке у него телефон, которым он меня слепит, в другой зажат лом. — Ты в норме?
— Я… я кого-то видел!
— Пять минут прошло, а ты не отзывался. Всё, валим отсюда на хер.
Он хватает меня за руку и разворачивает к лестнице, и мы оба несёмся к ней сломя голову. Он колотит ломом в потолок.
— ЭЙ!! — орёт он.
— ЭЙ! ЭЙ!! — Я бью ладонями по крышке люка.
— Сюда! — доносится приглушённый вопль мадам Савино. — Они здесь!
Над головой топают шаги. Через секунду крышка поднимается, и мы с Койотом вываливаемся на свет.
⁂
Мы стоим кучкой вокруг люка. Отец Корвин, мадам Савино, Койот, оператор и я. Люк прятался под лохматым ковром в гостиной. Его легко обнаружить, если поднять ковёр. Но никто не искал, потому что о подвале не знал никто, кроме пропавшей семьи.
Оказавшись в самом доме, я перевожу дух. Все на меня наседают и требуют объяснить, почему я не отвечал на их крики. Я показываю дневник и лепечу:
— Я… по-моему, Джуди может быть жива…
Тут я осекаюсь. Напоминаю себе, что моя роль — фиксировать только объективную правду. А то, что мелькнуло в темноте, легко могло быть смесью адреналина и воображения. Тем не менее я рассказываю, что видел. Мадам Савино и отец Корвин предполагают, что мне показался призрак Джуди.
Я качаю головой.
— Она выглядела плотной. Настоящей.
— Ты был в трансе. — Тёмные глаза Койота меня изучают. — И ещё ты сказал, что с неё текло… так что, будь она настоящей, остались бы следы… — Он нехотя косится в темноту. — Подождём Годдарда или?..
— Он всё ещё вне зоны… — Оператор показывает нам, что его звонки сразу уходят на автоответчик.
— Значит, найти эту девочку и её семью предстоит нам, — объявляет мадам Савино и хлопает в ладоши.
И мы возвращаемся в подвал.
⁂
На этот раз, когда я включаю свет в подвале, лампочка горит ровно, и от её резкого сияния тени становятся чётче. Теперь, в компании, обстановка должна бы давить меньше, но низкий потолок так стискивает, а темнота подступает так близко, что нас как будто замуровывают.
— …мокрых следов нет, только полно пыли. — Оператор ведёт камерой, набирая материал.
— Посмотрим, что удастся найти, — говорит мадам Савино, и мы расходимся по подвалу.
Бетонный пол покрывает большой персидский ковёр. Возле лестницы устроен склад: трёхколёсный велосипед, старые детские игрушки, мешки и коробки, бытовая техника в паутине. На другом конце помещения спальный угол с койкой, тумбочкой, комодом и книжным шкафом. В дальней стене открытая дверь в кладовку. Кроме семейного хлама, здесь почти ничего нет. Койот роется в одной из картонных коробок, вытаскивает фигурки супергероев, выцветшие джинсы, кроссовки Air Jordan, Барби, в которую воткнуты ножницы.
— Детское барахло… — бурчит он, отпихивает коробку, открывает другую и находит треснувшую рамку с фотографией мальчика-подростка. — Эй… — Он впивается глазами в снимок. — У этой семьи что, был тайный сын?
— Сыновей у них не было, — говорит отец Корвин.
— Уверены? Вы, например, и про этот тайный подвал не знали. Может, у них и сын был тайный…
— Это не сын. Это Джейни. — Священник достаёт из коробки Барби. — Девочки бунтовали. Младшая, Джейни, росла сорванцом. Старшая, Джудит, сходила с ума по мальчикам и отказалась назвать имя того, с кем встречалась, когда оказалась… в положении. Между девочками и мачехой было много трений. Но… — Он поворачивает куклу так, чтобы все увидели прядь человеческих волос, приклеенную скотчем к её голове, и слово БЕРНАДЕТТ, нацарапанное на пластиковом туловище, как на какой-то Барби вуду. Священник выдёргивает ножницы из её груди. — …Вот почему она пришла ко мне за помощью.
Оператор берёт Барби крупным планом.
— Так семья пропала из-за этого?
— Ты шутишь, да? — фыркает мадам Савино.
— Это просто девчоночьи глупости, — соглашается отец Корвин. — Этого детского вуду… — Он бросает куклу обратно в коробку. — …не хватило бы, чтобы призвать такое страшное зло, какое обитает в этом доме.
Мадам Савино вдыхает и раскидывает руки, словно нащупывает течения в воздухе. Она закрывает глаза, вдруг пересекает подвал и останавливается у края персидского ковра. Жестом велит нам с оператором отойти и хватается за край. Дёргает.
На бетоне под ковром почти весь пол занимает большой круг, выведенный маркером, с пентаграммой и глазом.
Отец Корвин с шипением втягивает воздух. Оператор бросается ближе, чтобы снять, и мадам Савино визжит: «НЕ ТРОГАЙ!» Койот трогает внешний край круга носком ботинка.
В центре расплылось широкое багровое пятно.
⁂
Пока отец Корвин произносит благословения и молитвы, мадам Савино опускается на колени и прижимает ладонь к полу, чтобы считать психические отголоски обряда, который здесь проводили.
Кровавый круг явно связан с катастрофой, постигшей пропавшую семью. По крайней мере, так считает наша команда экспертов. Но даже если они правы (а я пока не вполне убеждён), остаётся множество вопросов. Кто проводил кровавый обряд? Чья кровь на полу? И где семья?
— О… О-О-О… О-о-ох. — Мадам Савино отдёргивает руку от линий маркера. — …Как будто открытого огня коснулась!
Любопытный оператор тычет в круг пальцем, с ним ничего не происходит, и он вопросительно смотрит на мадам Савино. Та не обращает на него внимания и продолжает:
— То, что здесь случилось, было невообразимым злом… — Она оборачивается ко мне. — Нашёл какие-нибудь зацепки?
Я пролистываю дневник Джуди. К сожалению, с исчезновением семьи здесь мало что связано. Округлые каракули рассказывают историю девочки, которая ненавидела жизнь в захолустном городишке и мечтала сбежать из Хопкинса. Но ей казалось, что уехать она не может. Она писала: «Если я уеду, папа и Стервадетта превратят жизнь Джейки в сущий ад, ещё хуже, чем сейчас». Почерк от страницы к странице становится всё более рваным, листы заполнены тем, что похоже на попытки проклясть обоих родителей, и наконец идёт строчка: «Я НИКОГДА не прощу ей то, что…»
Следующие страницы вырваны.
— В этом доме слишком много тайн… — ворчит Койот, когда я пересказываю содержание дневника. — И… — Он мрачно смотрит на отца Корвина. — Вы их не выкладываете.
— Исчезновение семьи для меня такая же загадка, как и для вас, — говорит отец Корвин.
— Но вы в курсе их семейной драмы.
— Их драма к делу не относится.
— Кто-то вырвал эти страницы, чтобы то, что на них написано, осталось тайной. Тайные страницы, тайный подвал, тайный сын. — Он хватает фотографию мальчишеского вида подростка, которого отец Корвин зовёт Джейни, а Джуди в дневнике называет Джейки. Койот складывает для нас два и два: — Может, это и просто «драма», что Бернадетт не переваривала саму мысль о трансгендерном ребёнке, и поэтому здесь, внизу, сложены по коробкам все эти мальчишеские вещи. О чём вы, очевидно, знали, раз узнали фото. Но ЭТО… — Он показывает на кровавое пятно в круге. — …не драма. Целая пропавшая семья — не драма. И есть одна очень важная тайна, которую вы так и не выложили…
— И какая же? — сухо спрашивает отец Корвин.
Койот показывает на койку в углу. Он запускает руку под матрас и вытягивает то, что я проглядел, когда нашёл дневник. То, что блестит в тусклом свете лампочки: цепь. Он говорит:
— Расскажите-ка, почему родители держали здесь на привязи свою беременную дочь-подростка.
⁂
Койот и мадам Савино оба кричат на отца Корвина. Он поднимает руки, будто отмахиваясь от их ярости, и твердит, что они делают поспешные выводы…
— Вы лжёте! — взвизгивает мадам Савино. — Я вижу цепь вот тут, а её дневник лежал под подушкой, так кого ещё они могли здесь держать? И будь это кто угодно другой, это ВСЁ РАВНО было бы преступление!
— Если вы просто дадите мне объяснить…
Оператор берёт цепь крупным планом, и отец Корвин взрывается:
— Они НЕ держали её здесь в заточении! Я вам уже говорил: когда Бернадетт пришла ко мне, я направил детей к психологу…
— К психологу надо было чокнутой мамаше… — вставляет мадам Савино, а Койот рычит: — Вы отправили детей обратно к их мучителям…
Он перекрывает их голосом:
— Семья звонила мне в ночь своего исчезновения.
Оба замолкают.
— …Мне сказали, что Джудит одержима. Что она… напала… на всех. Что она одичала. Взбесилась. Они хотели, чтобы я приехал немедленно, но я не мог. Я был за границей, на другом задании. Вызывать полицию они не хотели. Они знали, что полиция не усмирит то, что ею овладело. Сказали, что будут держать её на привязи, пока я не приеду. Эта цепь была не для Джудит, а для… твари… которая в неё вселилась. Я приехал на следующий же день, но дома никого не оказалось. Только садовник, который пришёл косить траву и сказал мне, что задняя дверь обычно не заперта. Так и было, и я вошёл сам. Я звал и звал. Обошёл весь дом. Он выглядел примерно так же, как мы видели сегодня. Никто не откликнулся. Я решил, что они уехали.
⁂
Оператор берёт крупным планом обвисшее лицо отца Корвина. В резком свете лампочки борозды на его высохшем лице стали глубже, а глаза почти совсем утонули в черноте. Пока священник говорил, мои пальцы летали по планшету. Теперь я спрашиваю:
— Почему вы нам не рассказали?
— Семья поделилась со мной своими бедами по секрету. Не мне было об этом рассказывать…
— А Годдард знает? — спрашивает мадам Савино.
— О да. Ему я открыл всё.
— Вот мудак, — бормочет Койот.
Не могу не согласиться. Похоже, Годдард много чего от нас утаил.
— Я надеялся, что, присоединившись к этой экспедиции… смогу хотя бы узнать судьбу семьи, даже если не сумею их спасти. Смогу… — Отец Корвин вздыхает, качает головой, лезет в карман и достаёт конверт. — Это письмо, которое их мачеха, Бернадетт, написала мне за неделю до того звонка…
Дорогой отец, я вновь смиренно прошу вас помочь мне с детьми. Не далее как вчера я была на кухне и услышала хор голосов, говоривших на неведомых языках. Когда я обернулась, они с хихиканьем убежали, и я увидела, что у меня за спиной на полу нарисована пентаграмма. Мне пришлось оттирать её с линолеума…
…Джейни написала в соцсетях: «Если быть собой настоящим значит быть дьяволом, может, я он и есть». Я отобрала у неё телефон, что, разумеется, привело к новым истерикам…
…Джудит говорит, что носит дитя дьявола. Она вечно выводит меня из себя. Она не раз повторяла, что надеется, что я умру. Что молится об этом каждый день…
…Письмо длинное и сбивчивое, а кончается мольбой, чтобы отец Корвин помог ей с «одичавшими детьми».
Складывая и убирая письмо, он говорит нам:
— Я считал их выходки безобидными и думал, что семейные консультации смягчат Бернадетт. Но я явно их подвёл. И даже сейчас я так и не знаю, куда делась семья. И как. Как они могли исчезнуть настолько бесследно?
И вдруг у меня стынет кровь. Потому что я знаю. Может быть, потому, что это я видел девочку в те секунды, когда погас свет. Видел, как она ползёт по стене за книжный шкаф…
Я понимаю, что время от времени улавливал его. Скверный, старый, гнилой запах. Я осторожно подхожу к книжному шкафу, и… он немного наклонён вперёд, как будто опрокинулся бы, не будь прикручен к стене креплением. А в зазоре за ним темнота, достаточно широкая, почти…
— Дэвейн? — говорит мадам Савино, когда я перегибаюсь через шкаф, вглядываясь в темноту за ним…
Я быстро отступаю. Достаю телефон, включаю фонарик и смотрю ещё раз.
За книжным шкафом, втиснутый лицом вниз, лежит тринадцатилетний Джейки.
⁂
Босая ступня, усохшая и мумифицированная, — единственное, что лучи наших фонариков выхватывают от подростка. Всё остальное теряется в черноте между шкафом и стеной. Я различаю синие джинсы и остатки футболки, прилипшие к коже, которая съёжилась за шесть лет в этой щели.
— Господи! — вскрикивает оператор, наводит камеру и тут же отшатывается. — Блядь. Чёрт. Надо сообщить.
— О боже, о боже! — верещит мадам Савино.
— Похоже, пацан пытался спрятаться… — Койот перегибается через шкаф так далеко, что рискует свалиться к трупу. Видимо, когда в нём просыпается родительский инстинкт, он уже не такой трус. Его приглушённый голос доносится оттуда: — …Под этим углом плохо видно, но следов я никаких не вижу. Думаю, Джейки испугался того, что творилось в кровавом круге, и застрял… — Он выпрямляется. — Бедный ребёнок, скорее всего, задохнулся.
— Боже… какой ужас! — Мадам Савино прижимает ладонь ко рту. — Но где остальные? Они все где-то здесь, внизу?
— Да забудьте вы об этом! — взрывается оператор. — Труп — значит, вызываем копов! Теперь это уголовное дело. — Он поворачивается ко мне: — Ты-то знаешь порядок, ты же журналист? С этой минуты всё, что мы тронем, — порча улик. Мы не знаем, что ребёнок погиб случайно. Это решать копам. Я звоню!
Он спешит наверх и кричит оттуда:
— Я пойду по дороге встречать Годдарда! Советую всем сделать то же самое и УЙТИ. Не затаптывайте улики!
— Но мы не усмирили духа! — возражает мадам Савино.
Никто не отвечает. Где-то далеко хлопает входная дверь. Койот мрачен. Отец Корвин скорбно смотрит на кровавый круг, на цепь, на книжный шкаф. Он вздыхает, крестится и объявляет:
— Я должен за них помолиться…
⁂
Полиция ещё не приехала.
Отец Корвин всё молится, а Койот прочесал подвал до последнего сантиметра. Мадам Савино больше не притворяется, что ищет психические отголоски, и просто листает дневник.
— Похоже, дети были очень привязаны друг к другу, — тихо говорит она мне. — У Джуди и Джейки тут сплошь слова поддержки. Они были друг для друга опорой. По крайней мере, пока… — Она вздыхает и откладывает дневник.
Отец Корвин прерывает молитву.
— Я всё ещё не знаю, где упокоились остальные члены семьи…
— Где Джуди, мы знаем. Насчёт упокоилась не уверен, — ворчит Койот.
— Где?
— В септике! Вы что, не слышали, как Дэвейн её описал? Он видел её насквозь мокрой. Рек поблизости нет, больше воду объяснить нечем. Родители звонили вам и говорили, что она одержима, что напала на них. Только их тел в этом доме и нет. Скорее всего, они убили её из-за той тайны, что была на вырванных страницах, сбросили в септик и уехали из города.
— Вы этого не знаете.
— Нет, но, чёрт возьми, вполне могу вывести.
Говорит Койот буднично, расслабленно, как обычно. По натуре он человек незлой. Но сейчас я вижу, как у него побелели костяшки пальцев, вцепившихся в край шкафа.
— Мы знаем, что родители над ними издевались. Комната Джейки… — Он нажимает на имя. — …была голая. Оттуда вычистили всё личное, все его фигурки и одежду сложили в мешки и снесли вниз, после того как в их жизни появилась мачеха. Эту койку, эту тумбочку не поставили за один день, оттого что беременная дочь вдруг стала одержимой. Они тут давно. По одежде в комоде видно, что тут жили. Нетрудно вывести, что мачеха заставляла кого-то из детей, а то и обоих, спать здесь. Она издевалась над ними психологически…
— Вы этого не знаете, — говорит отец Корвин.
— Зато вы знаете. Говорил вам кто-то из детей, или оба, что родители заставляют их спать в подвале?
Отец Корвин не отвечает.
— Спорим, эту часть вы Годдарду не рассказали? И знаете что? Я даже не уверен, что девчонка вправду вызвала демона. Это присутствие, которое вы зовёте злобным, которое, по-вашему, такое гневное, яростное, мстительное и взбешённое? Злой дух, которого вам так не терпится усмирить? Это может быть просто одинокий, разбитый призрак беременной дочери, которую они убили и сбросили в септик, прежде чем сбежать, и это сошло им с рук…
БУХ.
Звук доносится сверху.
Мы вскидываем головы.
— Э-э… — Глаза у Койота округляются.
— Что это было? — пищит мадам Савино.
Койот стискивает лом.
— Так, — говорит он, — смотрим в оба и будем готовы на случай… Дэвейн! — шипит он.
Я уже поднимаюсь по лестнице и зову:
— Есть кто?
— Дэвейн! Чёрт… почему ни у кого здесь нет инстинкта самосохранения? Вы не можете его остановить? — взывает Койот к отцу Корвину и мадам Савино.
— Есть кто? Го, это ты? — выкрикиваю я имя нашего оператора, торопливо прохожу коридор, поднимаюсь на второй этаж и останавливаюсь, потому что впереди что-то движется. Тёмная фигура, с которой капает вода. Девочка в мокром платье. Она юркает в кабинет на втором этаже.
Я вхожу следом.
Пульс подскакивает: что-то шмыгает за один из шкафов. Меня нагоняет Койот, ругаясь: «Я тебя самого к койке внизу прикую». Потом останавливается и спрашивает, на что я уставился.
— Ты не видел? — удивляюсь я. — Утопленница. Она только что ушла вон туда, за шкаф.
— Э-э, нет. Я не видел. — Вид у него встревоженный.
Значит, вижу её только я. Ради журналистской объективности я не стану однозначно называть увиденное «призраком». Но, если уж быть до конца честным, именно в ту секунду, когда утопленница мелькает передо мной во второй раз, я где-то в глубине души понимаю, что больше не задаюсь вопросом, обитают ли в доме призраки… а думаю о том, что дом хочет мне показать. Я тянусь к одной из дверец, чтобы дёрнуть её и посмотреть, что внутри, но она не открывается. Ручка декоративная. Койот замечает вслух, что здесь попахивает плесенью, примерно как в подвале. Он видит, как я дёргаю фальшивую ручку, и говорит:
— Погоди, а что за этой штукой?
Он подходит, тянется выше, к другой ручке, и тянет на себя.
Это откидная кровать.
В кабинете спрятана кровать-трансформер, которую можно опустить для гостей, а в остальное время она сливается с окружающими ящиками и шкафчиками. На ней даже есть полки с вещами, которые складываются до самого пола. Ни за что не догадаешься, что это кровать.
Когда мы опускаем её, Койот с воплем отскакивает, а я перестаю дышать. Мы оба смотрим.
— Обратно, обратно! — рявкает Койот, и мы толкаем кровать наверх. Я чуть не хихикаю. Такая нелепая реакция. Как будто, если убрать это с глаз и восстановить стену из шкафчиков, находка как-нибудь отменится. Мы оба истерически хихикаем. Так. У нас сдают нервы.
В откидной кровати лежит мумифицированное тело мачехи, Бернадетт.
⁂
Вот и вся теория Койота о том, что родители выбрались из дома живыми. В подвале мадам Савино объявляет, что нам пора последовать примеру оператора и уходить: разве мало разгадать тайну наполовину, раз мы откопали два тела из четырёх? Но отец Корвин медлит у края кровавого круга.
— Знаете, Дэвейн… — Голос у него срывается, и мне приходится наклониться, чтобы расслышать его хрип: — Я действительно не знал об издевательствах. Джейни говорила, что в наказание их иногда заставляют спать в подвале… («Джейки», — поправляет Койот.) …Но я… я бывал в доме и никакого подвала не видел. Я решил, что дети это выдумали. А раз они выдумали это, я решил, что и многое другое, о чём они говорили, тоже… — Он качает головой.
Он ждёт от меня прощения? Милости? Но не мне их давать. Я говорю ему, что могу только свидетельствовать.
— Да… такова ваша роль. — Отец Корвин стискивает челюсти, и его слезящиеся глаза вспыхивают решимостью. — Так же, как моя назначена мне Господом. И если в этой трагедии и вправду отчасти повинны… мои собственные упущения, мой долг как Его орудия — эти упущения исправить. Дом должен быть очищен, а эти души спасены.
— Ни хрена ваши молитвы не очистят! — огрызается Койот. — Чтобы упокоить этого духа, надо выяснить, чего он хочет. Дети получили своё, мачеха мертва, так почему Джуди до сих пор не уходит из дома?
Мадам Савино разводит руками.
— Со мной девочка не разговаривает. Но её ярость я чувствую от фундамента до крыши…
— Ага, значит, она всё ещё на что-то злится. Скорее всего, на то, что было на вырванных страницах. И раз с вами она говорить не хочет… — Койот запускает пальцы в волосы. — Поверить не могу, что говорю это вместо «валим на хер из этого дома», но… этот злой призрак показал Дэвейну, где искать тела её брата и мачехи. Она явно хочет что-то сообщить. Так что если мы собираемся попытаться сделать то, ради чего сюда приехали, а не просто поджать хвосты и сбежать… выяснить причину всей этой чертовщины может, по сути, только один человек…
Койот смотрит на меня, и все остальные тоже… и я почти уверен, что чувствую на себе ещё один взгляд. Тот самый, который ощущал, когда был здесь, внизу, один.
Койот говорит:
— Надо дать Джуди возможность поговорить с Дэвейном. Надо вручить ему спиритический приёмник и оставить одного на пять минут.
⁂
Я один в кабинете. Стараюсь не смотреть на шкаф. Стараюсь не думать о теле Бернадетт, которое лежит, покрытое коркой, в откидной кровати в паре шагов от меня.
Снизу орёт Койот:
— Я тут, если что! И слушай, если ты там умрёшь, то хотя бы здорово прославишься, когда выйдет твоя статья!
— А как она выйдет, если я не доживу, чтобы её дописать? — кричу я.
— Про писателей-призраков слыхал?
Кажется, я слышу, как мадам Савино его предупреждает: «Я тебя, блядь, с лестницы спущу…»
Меня успокаивает уже то, что я слышу их перебранку. План у них такой: оставить меня здесь, в кабинете, одного на шесть минут, чуть дольше пятиминутной отметки. Тогда у Джуди будет шестьдесят секунд, чтобы связаться со мной и, будем надеяться, меня не убить. Страшно ли мне? Безусловно. Но мне ещё и любопытно. Эта статья, эта история уже вырисовывается как самая невероятная из всех, что я когда-либо напишу. Но чтобы написать её как следует, я обязан понять всё. А значит, выслушать саму Джуди.
Какая-то малая часть меня подозревает, что Джуди потому меня и выбрала, что я журналист. Она знает, что это я расскажу подлинную историю дома Хопкинсов.
— Я готов слушать, — говорю я комнате вслух. И включаю спиритический приёмник.
Он начинает перебирать радиочастоты и ловит в основном помехи, множество обрывков ничего. На телефоне таймер отсчитывает пять минут. Пока прошло только две… три… четыре…
На пятой минуте раздаётся звяк, звук натянувшегося металла, и сердце бьёт мне в рёбра: откидная кровать распахивается с оглушительным ГРОХОТОМ, и мумифицированное тело смотрит на меня зияющими глазницами, оскалив зубы под ссохшимися губами. Пульс улетает в стратосферу, приёмник громко трещит, и голос девочки говорит: «Мой ребёнок, мой ребёнок — это дья…»
И тут глаза у меня закатываются, и мир гаснет…
(Примечание: прошу прощения, мой рассказ слишком длинный для одного поста, поэтому ужасную развязку событий в доме Хопкинсов я изложу в продолжении. Писать об этом… тяжело. Я всё думаю, мог ли я поступить иначе… простите меня. Скоро выложу продолжение.)