Я больше не хочу оставаться с ними один

Я думал, это будет в темноте.

Ну, если со мной когда-нибудь случится что-то по-настоящему странное и страшное, я ожидал, что это будет около полуночи, на пустынной просёлочной дороге или в самой глуши леса, может, с дождём и ветром, и как минимум за полумарафон от цивилизации.

Я ошибался. И ещё как.

Но сначала нужна предыстория. Я отец-одиночка, и у меня есть замечательный сын двух с половиной лет (когда они такие маленькие, мы, родители, склонны пользоваться дробями) по имени Сергей. Здоровый, активный, любопытный и вообще неотразимо прелестный мальчик, который при этом умеет кусаться как вампир, лягаться как мул и визжать как Чёрная Канарейка, когда закатывает истерику, хотя, к счастью, бывает это не очень часто. Энергия у него неиссякаемая, поэтому я часто вожу его на детские площадки и в парки, даже после того, как он, по идее, должен был всё растратить в садике.

К сожалению, зима в нашем городе обычно холодная и снежная, так что я очень обрадовался, когда обнаружил, что мой любимый магазин товаров для дома с милым названием «Именно то, что я хочу!», который все называют просто «Именно», решил проблему, что делать с таким энерджайзером, как Сергей, когда на улицу его не выведешь. «Именно» довольно большой, на три этажа, и часть верхнего этажа занимает кафе-кондитерская, где подают отличные торты и даже кофе вполне приличный.

Владельцы прекрасно понимают, что процентов восемьдесят их покупателей — женщины, и многие из них мамы с маленькими детьми, поэтому они устроили большую игровую под названием «Детская гавань веселья». Название не то чтобы легко слетает с языка, так что все зовут её просто «Гавань». Место правда чудесное. Детям есть где побегать и поползать; пол твёрдый, но относительно мягкий и совсем не скользкий, а сверху лежит несколько мягких матов, так что, даже если ребёнок поскользнётся и упадёт, удариться ему вряд ли удастся. Есть кое-какие игры, отличная горка, с которой малыши кувырком летят в сухой бассейн с шариками (а если они его опустошили, раскидав почти все шарики, что случается с пугающей частотой, приземление всё равно мягкое), и столики со стульями для родителей, чтобы те могли насладиться медовиком или «Наполеоном» с чаем «Жардин», с молоком и кучей сахара.

А ещё есть зона лего. Если вы не родитель, то, может, и не знаете, что «Лего» выпускает мягкие резиновые кубики размером с... ну, собственно, с кирпич. В «Гавани» их сотни, и дети обожают строить из них стены, башни, дома, лестницы и даже замки, которые порой вырастают выше двух метров (с помощью родителей, разумеется). Эту зону дети любят, наверное, даже больше всего остального.

Конечно, родители должны присматривать за своими чадами, и они присматривают, но место настолько безопасное и хорошо просматривается (кроме зоны лего, которая немного похожа на отдельную комнату, только без двери, с резиновым бортиком сантиметров сорок, через который большинство детей легко перелезает), что следить за несколькими детьми одновременно на самом деле несложно. Многие родители выработали культуру «ты мне, я тебе»: они уходят, и ты присматриваешь за их малышами, потом уходишь ты, и смотрят они. Так что иногда бывает, что за дюжиной детей следят один-два взрослых. Не поймите неправильно: чаще всего, особенно в час пик, в комнате полно взрослых, которые болтают с другими взрослыми, а иногда и клеят других взрослых. Врать не буду, это было хотя бы отчасти и моим мотивом ходить в «Гавань» даже в те дни, когда погода была хорошая и Серёжа теоретически мог бы резвиться на солнышке. С того дня, как жена ушла от меня и вернулась на родину, я надеялся встретить там свою личную Наталью Водянову, желательно не больше чем с одним ребёнком (ладно, двумя, это же Наталья). Но довольно часто соотношение взрослых и детей доходит до крутых 1:6 или даже 1:8, а иногда ты и вовсе остаёшься с толпой детей один.

Как я уже говорил, это не проблема: обычно они не обращают на тебя особого внимания, а ещё некоторые из нас завели группу в вотсапе, так что в редчайшем случае чего-то срочного родители могут быстро вернуться. Поэтому не было ничего необычного в том, что я остался один с шестью детьми, каждый из которых был зеницей ока для своих родителей, а одна зеница была моей. Им, похоже, было весело играть друг с другом и рядом друг с другом, и я позволил себе немного отвлечься и заглянуть в ВК. Убедившись, что я в курсе, чем Лера занимается с тем немцем, и позеленев от зависти, листая фотки Димы и Саши из отпуска в Таиланде, я вдруг услышал то, чего никогда раньше здесь не слышал.

Ничего.

Ну, не совсем так, но я внезапно понял, что шум стих, и стих, мягко говоря, поразительно. Можете представить, какой гвалт обычно поднимает полдюжины малышей и дошколят; по сравнению с ним слабые звуки, которые я ещё слышал, были настолько близки к тишине, насколько это вообще возможно для звука. На секунду я подумал: «Ох, нет, они открыли дверь в кафе и все разбежались, и родители с меня шкуру сдерут», а потом я их услышал.

Теперь я жалею, что услышал.

С моего места детей видно не было, но я слышал их голоса... если это можно так назвать. Тогда мне показалось, что кто-то оставил открытым окно и в комнату ворвалась стая птиц, но потом я вспомнил, что на дворе начало декабря, да и окна без ключа всё равно не открываются. Нет, это было что-то другое. Я встал и огляделся, но, даже проверив несколько любимых детских мест, никого не нашёл.

— Сергей? Серёжа? Иди к папе! Ты где?

Никакого ответа. Щебет, похоже, доносился из-за угла, из зоны лего, так что я пошёл туда и...

Ого. Вы только посмотрите. Они же не могли сделать это сами... или могли?

Детей я всё равно не видел, но не потому, что их там не было, они там совершенно точно были. А потому, что кто-то построил из кубиков лего стену, перегородившую всю комнату слева направо и снизу доверху. Высотой она была не меньше трёх метров и построена настолько прочно, насколько можно ожидать от такого материала. Из-за неё всё громче доносились странные звуки, и я различал несколько разных «голосов», но в целом это звучало как сборище огромных птиц, где присутствовали сипухи, зелёные дятлы и ещё какие-то, с особенно противными криками.

Как ватага двух-пятилеток могла построить такое? Даже я бы не дотянулся так высоко, а во мне почти два метра. Наверное, кто-то...

И вдруг шум оборвался. Я помедлил и снова позвал сына. В ответ послышались шаги детей за стеной и скрежет, который я распознал, только когда увидел, как стена рушится на меня. Я отпрыгнул назад и увернулся почти от всего, а то, что в меня попало, не причинило никакого вреда, только сбило с толку: эти кубики весят всего двести-четыреста граммов, так что большого урона от них не будет. И всё же я потерял ориентацию и шлёпнулся на пятую точку, а когда снова собрался, увидел, что дети стоят и смотрят на меня глазами, которые ничего не выражали: ни злости, ни любопытства, ни радости, ничего, только полное безразличие. Никто из них не улыбался, но и раздражёнными они не выглядели. У меня было ощущение, что они просто меня оценивают или изучают.

— Серёжа! Вот ты где! — воскликнул я, поднимаясь и подзывая сына к себе, но выражение лица у него было точно такое же, как у остальных детей, и он даже не шелохнулся. Четырёхлетняя девочка, самая высокая из них, вдруг открыла рот и издала один из тех странных щебечущих криков, что я слышал раньше; остальные дети откликнулись, перекрикиваясь по очереди, словно что-то обсуждали или спорили. Я огляделся: взрослых в комнате не было, и, что беспокоило меня ещё больше, в кафе, похоже, тоже никто не сидел, и не было видно ни одного сотрудника, который обслуживал бы посетителей или хотя бы протирал столики.

На меня начала накатывать паника, но тут включилась рациональная часть разума, и я подумал: «Боже мой, с ними что-то ужасно не так. Они, наверное, больны или сошли с ума. Надо немедленно звонить в 103».

Телефон. Я оставил его в куртке, метрах в десяти от себя. Я уже собирался двинуться туда, как увидел, что один из детей, трёхлетний светловолосый мальчик, которого, как я помнил, звали Максим, стоит рядом со стулом, куда я сложил свои вещи, и в руке у него, вне всяких сомнений, мой телефон. Он взвизгнул и пустился бежать со своей добычей, и под какофонию визга остальных я осторожно сделал два шага в его сторону: меня наполовину окружали маленькие дети, и мне не хотелось кого-нибудь из них сбить или как-то ещё поранить.

К сожалению, у них таких угрызений не было. Когда после первых двух шагов я хотел повернуть налево, второй по росту из них, совершенно очаровательный маленький ураган по имени Артём, на полной скорости врезался в меня. Всего лишь дошкольник, скажете вы? Подумайте ещё раз. Я потом посмотрел: четырёхлетний ребёнок обычно весит от шестнадцати до восемнадцати килограммов и может бегать со скоростью до пятнадцати-семнадцати километров в час, а значит, сила удара более чем достаточна, чтобы взрослый споткнулся и упал, особенно если этот взрослый застигнут врасплох.

Первое моё падение, когда обрушилась стена, было более-менее контролируемым; это — нет. Я рухнул со всего размаху, ударился головой об пол (как я уже говорил, относительно мягкий) и растянулся на спине, а голову и почти всё тело пронзила острая боль. Видимо, на несколько секунд я отключился, потому что, когда я пришёл в себя, они меня окружили и подступали всё ближе.

Это безумие. Это просто кучка детей, которые сошли с ума. Надо кого-нибудь позвать.

И вдруг я почувствовал прикосновение нескольких маленьких ладошек к лицу, прежде всего к глазам и рту, и мой крик о помощи задохнулся в зародыше: вышло что-то вроде «гррггл», что было бы до обидного бесполезно, даже если бы в соседней комнате были взрослые. Я хотел отбиваться, но ещё несколько рук давили мне на руки, и, хотя я, безусловно, сильнее среднего малыша, берут числом. Числом, да ещё и с помощью естественного нежелания причинить детям вред. И вот меня одолевали полдюжины детей, которые возбуждённо визжали друг другу, от радости или в знак торжества, понятия не имею. Никаких ясных мыслей. Никаких управляемых движений. Сущий ад.

Была только одна вещь, за которую я смог мысленно ухватиться, и я выкрикнул её сквозь пальцы, ладони и запястья, мешавшие говорить, но не лишавшие такой возможности совсем.

— Сергей! Серёжа! Солнышко моё!

Наверное, на деле вышло не так разборчиво, но подействовало это мгновенно: рук на моём теле вдруг стало меньше, а двое детей даже споткнулись и упали; остальные отошли от меня и держались на расстоянии. Шумел теперь только один ребёнок: Сергей. Встав в позу, которой гордился бы римский император, он отрывисто прокричал в разные стороны серию громких визгов, и все молча на него уставились, но никто не двинулся и ничего не ответил. Потом Сергей посмотрел на меня, положил ладошку мне на лоб и тихо сказал:

— Мой папочка!

И вся комната закружилась каруселью, только совсем не весёлой, и мне пришлось закрыть глаза.

⁂

— Лёша! Лёша! Алексей! Ты в порядке?

Я снова открыл глаза. Вокруг меня стояли родители детей, которые на меня набросились, и сотрудница магазина, и все выглядели встревоженными.

— Ну ты и навернулся, старина, — сказал Андрей, помогая мне встать. Он был одним из немногих отцов, которые регулярно водили детей в «Гавань», но его вкус склонялся скорее к Анне Семенович, и успехов у него было не больше, чем у меня. — Вырубило тебя капитально. Ты весь здесь?

Я кивнул и сделал несколько глубоких вдохов. Голова болела, но в остальном я, похоже, был в порядке.

— Сколько пальцев?

Он поднял только один, и можете догадаться какой. Я ответил:

— Четыре, если работаешь на лесопилке.

Андрей хохотнул и объявил меня годным к родительской службе. Сергей стоял вместе с другими детьми; кто-то из них плакал, кто-то обнимал родителей за ноги, а он побежал ко мне и прыгнул на руки. Я стиснул его так сильно, что думал, он заплачет, но я ведь уже говорил, что он покрепче многих, правда?

— Серёжа такой милый. Он стоял рядом с тобой и гладил тебя по лбу, наверное, чтобы разбудить.

Это сказала Ольга, мама той высокой четырёхлетней девочки, чьё имя я до сих пор не могу вспомнить. Я посмотрел на других родителей, на их детей, снова на родителей, а потом на сына, но так и не смог заставить себя ему улыбнуться.

Конечно, я не рассказал о случившемся ни им, ни кому-либо ещё, а если вы подумываете надеть охотничью шапку Шерлока и попытаться меня найти, поверьте, не найдёте. Я всё ещё хожу с Сергеем в «Гавань», но слежу, чтобы это был час пик и рядом всегда кто-то был. Только там я стал мрачным и молчаливым, и даже если однажды рядом со мной сядет сестра-близнец Натальи и начнёт со мной заигрывать, я не отвечу.

Я просто больше не хочу оставаться с ними один.

А Сергей... знаете, иногда я смотрю на него и задумываюсь. Он вроде бы ничем не отличается от того Сергея, которого я знал до того дня, и всё же... Малыши иногда кричат, плачут и даже визжат, но когда это делает он, на миг мне кажется, будто у меня в животе припарковали Т-90М. Малыши иногда пинаются, дерутся или кусаются, но когда это делает он, на миг мне кажется, будто под обычным противостоянием воли родителей и детей кроется что-то ещё... что-то зловещее, нездешнее, холодное и бесчувственное. И когда он говорит «Папочка!», меня всё ещё передёргивает.

Со временем ни одно из этих чувств не ослабло, и, глядя на него, я иногда думаю странные вещи. Три раза в год он проводит несколько недель за границей у матери, и раньше я терпеть не мог его туда отвозить: долгая дорога, плохие трассы, часто мерзкая погода... но теперь мне стала нравиться дорога туда, а обратного пути я боюсь.

И есть две вещи, о которых я ещё не сказал.

Первая — то, как я выкрикнул имя Сергея, когда на меня напали дети. Это было не от нежности, а от страха: это был крик о помощи, обращённый к моему двухлетнему сыну.

А вторая — то, как он сказал «Мой папочка!». Мне отчаянно хочется верить, что он очнулся от того безумия, что охватило детей, и стал прежним, но что, если это «мой» означало в буквальном смысле, что я ему принадлежу?

Иногда, когда родители стоят кучкой, а их дети играют поодаль, кто-нибудь спрашивает другого: «Тёмненький мальчик в красном свитере, это ваш?» И тот кивает или качает головой: да, мой; нет, не мой.

Раньше я думал, что Сергей мой.

Но, может быть, это я его.