Я давно ничего не писал. Хотел бы я сказать, что это потому, что ничего не происходило и всё вернулось в норму. На работе мне дали отпуск, так что вот новости.
Генри до сих пор в больнице. Уже известно, что ногами он двигать может, но это не значит, что он скоро выйдет оттуда на своих двоих. Основной удар принял позвоночник. Врачи сыплют словами вроде «отёк», «компрессия», «реабилитация» и «со временем станет яснее». Прямого ответа мне не даёт никто.
С правой рукой у него немногим лучше. Тогда мы этого не знали, но в тот день у него пострадал нерв, и теперь хватка ослабла, а мелкой моторики почти не осталось.
И он по-прежнему меня не винит.
Меня от этого мутит. Каждый раз, когда я пытаюсь выдавить по телефону извинение, Генри просто велит мне заткнуться к чёртовой матери. Говорит, что это он сел на стул и что ни один из нас не знал, что это за хрень. Говорит, что, не позови я тех парней и не помоги разодрать эту штуку, его бы, наверное, парализовало от груди и ниже.
Виноватым я себя от этого чувствую ничуть не меньше.
Алиша дала понять, что вторых выходных не будет. Всё доверие, которое я заработал за последние месяцы, испарилось. До слушания я возвращался в комнату для встреч под надзором по субботам: камера в углу, кто-нибудь с планшетом для бумаг в трёх метрах и два часа с собственным ребёнком.
— Ты сам-то себя слышишь? — кричала она в трубку. — Он был у тебя одни-единственные выходные за весь месяц. Я отдаю его тебе, потому что ты клянёшься и божишься, что берёшься за ум, и что я получаю взамен? Ты хоть представляешь, какой бред ты сейчас несёшь?
Я пытался вклиниться и объяснить про дом, про то, как всё выносил, хоть про что-нибудь, но слова просто растворялись в горле. Защищаться мне было нечем. Я позвонил адвокату, с которым разговаривал до того, как всё это началось. Я успел рассказать про выходные где-то наполовину, когда он спросил, не пил ли я.
Я сказал, что нет.
Убеждённым он не показался и сказал, что мы поговорим ещё раз, когда у меня будут деньги на аванс.
В понедельник я позвонил покупателю.
Предостережение Генри звучало у меня в голове, но это уже не имело значения. Я так хотел избавиться от этих вещей, что поддался отчаянию, с которым боролся все выходные.
Он взял трубку после четвёртого гудка.
— Да?
— Это Марк?
— Кто спрашивает?
— Друг Генри, Иэн. Вас ещё интересуют зеркало и мяч?
— Ага. Когда хочешь встретиться?
Вот тут мне следовало закрыть рот. Вместо этого я спросил, сколько места у него в машине и не интересуют ли его другие вещи.
— Иэн, — сказал он, понизив голос. — Что именно ты пытаешься мне продать?
К тому моменту, когда я предложил отдать ему всю партию даром, лишь бы освободить гараж, он замолчал намертво.
— Вы с Генри толкаете товар?
— Что?
— Ты звонишь мне, говоришь про контрабанду, которой нет в списке, предлагаешь всю партию ниже себестоимости, чтобы сбыть её за ночь. Дай трубку Генри.
— Не могу.
— Почему?
— Он в больнице, но это не то, что вы подумали… его покалечил стул, он сложился вокруг него…
— Господи, Иэн. В какое бы дерьмо вы с Генри ни вляпались, ваш товар я возить не буду.
Он бросил трубку. Я тут же перезвонил, но он, видимо, меня заблокировал.
В последнее время у меня много пустых часов. Без Тоби в доме что-то не так, и я говорю не о сантиментах. Это физическое ощущение. Когда его нет, всё остаётся ровно там, где я это оставил. Вчера я нашёл за диваном пару носков Тоби. Я долго сидел на полу, держа их в руках, а потом пошёл за бутылкой.
Когда я впервые заговорил с вещами в гараже, я был достаточно пьян, чтобы свалить всё на бурбон. Вечером того же понедельника я встал в дверях гаража и спросил, довольны ли они теперь. «Алиша считает меня сумасшедшим. Мой сын не хочет находиться со мной в одной комнате. Поздравляю».
Ничто не ответило. Я посмеялся над собой и пошёл спать.
Во вторник я притащил в гараж перевёрнутый ящик из-под молока, потому что не собирался садиться ни на что со складными ножками. Я провёл там бо́льшую часть дня. Кажется, мне нравилось, что у меня есть слушатели, которые не могут перебить. Началось с разговоров о Генри, об аукционе, о том, как сильно мне хотелось вернуться в ту среду и схватить нас обоих за шиворот. К полуночи я объяснялся перед шкафом.
Той же ночью появилась картина. Она стояла, прислонённая к резервуару.
Это был портрет в метр двадцать высотой, в тяжёлой золочёной раме. От его цветов мутило: пятнистая смесь сливового, как синяк, бледно-жёлтого, как желчь, и красного, как сырое мясо, написанная с такой маслянистой, влажной достоверностью, что краска до сих пор казалась свежей.
Тот, кто это писал, в совершенстве понимал фактуру, но ничего не смыслил в анатомии.
Один огромный блестящий глаз сидел слишком близко к центру лица. Челюсть изгибалась в две стороны. На руках было по пять пальцев, с ногтями, венами и порами, выписанными так тонко, что мне захотелось вымыть собственные руки. На нём была серая рабочая рубашка с порванной левой манжетой, та самая, в которой я был на распродаже. На сгибе его руки бледнело размазанное пятно, размером и формой с голову маленького ребёнка. Кто-то написал там что-то, а потом соскрёб.
Латунную табличку на раме я заметил только потому, что на неё упал свет рабочей лампы.
Маленькая, потускневшая, привинченная к нижней планке.
ИЭН.
Только моё имя.
Я простоял там, уставившись на неё, дольше, чем хотел бы признать. Во всём гараже это была единственная вещь с лицом, обращённым ко мне.
В старших классах я читал «Портрет Дориана Грея». Стоя там, я знал, что мне полагается подумать: человек остаётся красивым, пока холст вбирает в себя всю его гниль. Но портрет Дориана менялся со временем. Мой выглядел так с самого начала.
Мне не понравилось, что из этого следует.
— Ага, — сказал я. — Очень тонко.
Считается, что хорошие картины должны вызывать какое-то чувство. Трепет, печаль, ностальгию, что угодно. Может, эта просто на редкость хорошо умела вызывать отвращение. Потому что чем дольше я стоял перед ней, тем труднее было вспомнить хоть что-нибудь достойное, что я сделал в жизни.
И всё-таки отвести взгляд я не мог. Тянуло так же нездорово, как к аварии на обочине: ужасно, а развидеть невозможно. Не помню, как отошёл от холста. Помню только, как часы сливались друг с другом, бутылка в руке становилась легче и меня накрывало тяжёлой, ватной усталостью.
Голоса начались в среду. Я проснулся на диване в гостиной и совершенно не помнил, как добрался туда из гаража через весь дом.
Часа в два, отчаянно нуждаясь в чём-нибудь, хоть в чём-то, что подчинялось бы физике, я стал искать себе занятие. В узком коридоре стоял дешёвый книжный стеллаж из ДСП, оставшийся от хозяина дома. В этом доме по тому коридору больше никто не бегал. Но я час простоял перед ним с шуруповёртом и коробкой анкерных шурупов, глядя на отбрасываемую им кривую тень. Когда я наконец сдвинулся с места, я просверлил в гипсокартоне четыре отверстия и загнал анкеры до упора. Проверил обеими руками, тряс стеллаж, пока не заныли ладони. Он не сдвинулся ни на полсантиметра. Ещё одна вещь исправлена. Это было похоже на жалкую маленькую победу над миром, который расползался по швам.
Но к ночи дом стал казаться слишком тесным, и я приплёлся обратно в гараж, как призрак возвращается в свою могилу.
Не помню, что я бормотал себе под нос в темноте, какие-то заезженные по кругу самооправдания, когда старое радио на верхней полке щёлкнуло и включилось.
Я застыл.
Послышалось шипение помех. У меня перехватило дыхание. Я смотрел, как загорается, помаргивая, крошечный красный индикатор.
Снова шипение. А потом сквозь белый шум прорезался голос.
Алиша.
Её голос, резкий и тонкий, вился из динамика. «Он прикручен?»
Из динамика ответил мой собственный голос, вязкий от усталости и злой, оборонительный: «В субботу сделаю».
«Он стоит, просто привалившись к стене, Иэн, а Тоби носится по коридору…»
«Я сказал, сделаю в субботу».
Радио не передавало ничего в прямом эфире. Оно вытаскивало обрывки старых ссор и разговоров, которые у меня уже были. Мне хотелось убежать, разнести динамик голыми руками, но ноги налились тяжестью. Я был прикручен к полу так же надёжно, как тот проклятый стеллаж.
Динамик шипел, стрелка ползла всё дальше по мёртвой частоте, вытягивая призраков ссоры, которую я похоронил много месяцев назад.
Потом послышался топот маленьких ног по паркету. Ног Тоби. А за ним восторженный взвизг, чистая энергия пятилетки, несущейся к коридору.
Резкий вдох. Я услышал голос Алиши, упавший до испуганного, дрожащего шёпота: «Никогда больше так не делай. Хорошо? Хорошо, малыш?»
И на заднем плане записи мой собственный голос, который равнодушно от всего отмахивается: «Да что такого? С ним всё в порядке».
Помехи оборвались резким, грубым щелчком.
Я долго не мог пошевелиться. Пальцы впились в ладони, ногти вонзились до крови. Мне хотелось схватить эту дешёвую деревянную коробку, шарахнуть её о стену из шлакоблоков и растоптать в тысячу бесполезных щепок. Но ярость не пришла. Она умерла, едва добравшись до горла. Ближе к рассвету радио выдохлось само. Я просидел там, пока в грязных окнах не забрезжил свет, потом пошёл в дом и прошёл мимо стеллажа в коридоре, не взглянув на него. Четыре анкера, туго и чисто. Ничто в этом доме его больше ни на кого не опрокинет. Я проспал на диване до второй половины четверга.
Через несколько часов позвонил Генри.
Я не спросил, как он, хотя знал, что надо было. Он десять минут рассказывал про лечебную физкультуру, про медсестру, которая считает его повторы, как сержант на плацу, и про то, как сегодня утром он впервые сам удержал ложку. В его голосе звучала гордость. Я держал телефон обеими руками и говорил «хорошо» и «отлично», пока он не замолчал, а потом какое-то время мы оба ничего не говорили.
— Иэн, — сказал он. — Завязывай.
— С чем?
— С тем, чем ты там занимаешься.
Я сказал ему, что у меня всё нормально.
Той ночью радио ожило снова, и на этот раз из него раздался треск ломающегося стула и надсадный мужской рёв.
Я знал этот звук. Просто никогда раньше не слышал его со стороны. Потом Алиша, быстро и тихо, голосом, который предназначался вовсе не мне: «Не надо. Он же рядом. Не…»
А потом долгая, страшная тишина.
Топот маленьких ног. Трёхлетний ребёнок стоит в дверях, не издавая ни звука. Голос Алиши, который дрожит так, что едва не рассыпается: «Посмотри на него. Ты так его напугал, что он уже даже не плачет».
Радио затрещало, и я услышал, как со скрипом выдвигается ящик. Алиша шептала снова и снова: «Иэн, где он?»
К тому времени я был на полу. Не помню, как там оказался. Ящик лежал на боку, а бурбон тонкой коричневой струйкой растекался по бетону. Я сказал полке: «Ладно, я понял. Хватит». Радио шикнуло один раз и умолкло.
Я повернулся, чтобы уйти, и мой взгляд упёрся в шлем, лежавший на верстаке.
Клёпаный, из старой латуни, такие выставляют под стеклом в морских музеях. В ячейке 114 его никогда не было, как и картины. За то и за другое я поставил бы свой пикап. Не знаю, зачем я его надел.
Гараж исчез. Первым пропало гудение ламп дневного света, потом тиканье труб в стене, потом медленный плеск в резервуаре. А потом я перестал слышать даже собственное сердце.
Я стоял с закрытыми глазами. Впервые за несколько недель ничто меня не обвиняло. Я подумал: «Вот каково это, быть никем», и, может быть, так бы там и остался. Потом я услышал стук, маленькие голые костяшки по комоду изнутри. «Папа? Тут темно». Я сорвал шлем с такой силой, что рассёк кожу на ухе. Все звуки вернулись разом. Больше я почти ничего не помню, кроме того, что проснулся на рассвете с медным привкусом во рту, а радио опять работало. У ящика стояли четыре бутылки. Я бы сказал, что их было две.
Останавливаться ничто не собиралось.
В пятницу утром, когда я стоял у раковины и чистил зубы, на полке зазвонил дисковый телефон. Я дал ему прозвенеть четыре раза и только потом пошёл в гараж. Трубка уже была снята с рычага и аккуратно лежала на верстаке. Я поднял её. Несколько секунд слышалось только слабое шипение, а потом Алиша совершенно спокойно сказала:
«Сколько у тебя ещё будет таких „десяти минут“?»
Я выронил трубку.
Телефон зазвонил снова, хотя трубка так и не лежала на рычаге.
Днём я заметил в стекле ручного зеркальца, что кто-то стоит у меня за спиной, и резко обернулся. Гараж был пуст, а когда я повернулся обратно, зеркало показывало мне лестницу в старом доме, светлую и чистую, с нижней ступенькой в тени и моим плечом в углу рамы. Я накрыл его полотенцем. Я слышал его и сквозь полотенце. Слышал, как она тихо говорит в пустоту: «Сколько раз ему должно повезти?»
Оно больше не ограничивалось тем, что перетасовывало барахло из ячейки 114. Поначалу я пытался убедить себя, что нам просто попался странный лот. Но гараж уже перерос копирование. Он сам производил вещи.
Взять шлем. Он был из тяжёлой, окислившейся латуни, но в ячейке 114 его никогда не было, и я был уверен, что никогда таким не владел. Не было там и портрета в метр двадцать высотой, прислонённого к стеклянному резервуару, с моим именем на латунной табличке. Я знал каждую коробку, которую мы вытащили с того склада. Эти вещи возникали из ниоткуда после захода солнца, когда я сидел в безопасности в доме или, того хуже, валялся в отключке на диване. Я понятия не имел, что это значит, но понимал, что события стремительно набирают обороты.
К вечеру радио уже работало. Оно приберегло напоследок худшего из призраков моего прошлого, которого я всю неделю старательно обходил стороной.
Это была ночь, когда Тоби наложили швы. Мы уложили его в постель с восемью швами на колене и наклейкой от медсестры, которая всё называла его «чемпионом». Мы с Алишей начали на кухне, переместились в коридор, и где-то у подножия лестницы ссора вышла из берегов.
«Дети падают! Дети падают с лестниц, я и сам падал с чёртовой лестницы, когда мне…»
«Ты спал, Иэн».
«Потому что я отпахал две смены подряд, чтобы у него была крыша над головой! Что ты хочешь от меня услышать? Что я чудовище? Он же делает это постоянно, Алиша! Плита, комод, лестница. Ты знаешь, каково это на самом деле, жить с ребёнком, который вечно в одной секунде от травмпункта? Он не слушается, он не сидит на месте, он как пружина, которую перетянули…»
«Ему пять лет!»
«Я знаю, сколько ему лет!»
Потом ярость осела, и на её месте оказалось признание.
«Иногда я смотрю на него и думаю… иногда я жалею, что у меня не другой ребёнок. Какой-нибудь послушный, который не влипает в неприятности каждый раз, стоит мне хоть на секунду отвернуться…»
Запись оборвалась.
Тишина тянулась, густая и мёртвая, пока темноту не прорезал голос Алиши, едва слышный шёпот, дрожащий от холодной ярости: «Повтори. Только попробуй».
Я думал, что на этом всё. Я стоял с потеющей в руке бутылкой, сердце колотилось, а потом сквозь шипение я услышал то, чего никогда раньше не слышал. Маленькие босые ноги на ковре, быстро убегающие вверх по лестнице.
В ту ночь Тоби не спал. До этой минуты я об этом не знал. Не помню, как сел, когда радио наконец выключилось. Помню только бетон под спиной и бутылку у ноги. В какой-то момент я, видимо, опять заснул.
Когда я проснулся, моя щека лежала на холодном бетоне, а глаза были мокрыми. Я вытер их рукавом и сделал вид, что не знаю, отчего это.
Я сказал вслух:
— Я не хотел. Прости.
Гараж не ответил.
Следующая встреча с Тоби была в ту субботу.
Он вошёл в комнату с камерой в углу, в комнату с креслами-мешками и ящиком чужих игрушек, и не побежал ко мне. Он поставил рюкзак на стул и расстегнул молнию обеими руками. Прежде чем сесть, Тоби оглядел комнату.
Его взгляд задержался на входной двери, потом на маленькой кладовке рядом с полками.
— А эта открывается? — спросил он.
Сотрудница, которая за нами присматривала, подняла глаза.
— Кладовка?
Тоби кивнул.
— Да. А что?
— Просто интересно.
Потом он сел за стол напротив меня, сложил руки и спросил, не хочу ли я во что-нибудь поиграть. Женщина оторвалась от своего планшета с выражением, какого я ещё ни разу у неё не видел: с одобрением.
— Он в последнее время так хорошо себя ведёт, — сказала она. — Алиша мне говорила. Как будто выключателем щёлкнули.
Она сказала это так, будто сообщала хорошую новость.
Может, для кого-нибудь другого это и было бы хорошей новостью. Я годами просил его успокоиться.
Теперь, когда он успокоился, я не мог этого вынести. Мне хотелось, чтобы он смахнул карандаши на пол, заскучал и залез под стол.
Вместо этого я целый час смотрел, как мой сын раскрашивает. Рисовал он всегда неряшливо, а теперь ни разу не вылез за контур. Трижды я нарочно говорил какую-нибудь глупость, просто чтобы увидеть, как он смеётся, и каждый раз он чуть медлил, прежде чем засмеяться. Когда я спросил его про школу, он сказал, что всё «хорошо», а когда я спросил про мальчика, который ест клей, он ответил: «Про какого мальчика?»
На выходе я опустился на колени, чтобы его обнять, и он обнял меня в ответ, дважды похлопав по плечу.
Я разжал руки. Внутри всё переворачивалось.
— До следующей недели, дружище.
— Хорошо, пап, — сказал он. И улыбнулся. Улыбка растянула его рот, а глаза остались широко раскрытыми и совершенно неподвижными. До лица она не дошла.
Я просидел в пикапе, пока на парковке не зажглись фонари. До той секунды всё, что я делал, сводилось к бегству. Я хотел, чтобы кошмар собрал манатки и оставил меня в покое и я мог бы и дальше быть посредственным отцом, который портит только выходные. Но если с Тоби что-то случилось внутри того шкафа, то, избавившись от шкафа, я не узнаю, что именно.
Я больше не хотел, чтобы коллекция исчезла. По крайней мере до тех пор, пока не получу ответы, которые меня устроят.
Той ночью я наконец решил начать поиски, как бы безумно это ни звучало.
Целый час я вбивал фразы в поисковики. Аномальные предметы. Невозможная мебель. Вещи, которые двигаются.
В основном попадался мусор: мошенники, торгующие одержимыми фарфоровыми куклами, и форумные ролевые игры для одиноких чудаков. На пятой странице выдачи я нашёл ссылку на домен, зарегистрированный ещё в 2008 году, который выглядел так, будто не обновлялся со времён администрации Буша.
Страница выглядела обескураживающе нормально. В шапке стояло просто «КАТАЛОГ», сверху шли вкладки «ЗАЯВКИ», «ПОДТВЕРЖДЁННОЕ», «АРХИВ» и «КОНТАКТЫ». Форма спрашивала дату приобретения, был ли предмет куплен или найден, двигался ли он без посторонней помощи и пострадал ли кто-нибудь. Ниже жирным шрифтом: Не отправляйте заявку без визуальных доказательств. После подтверждения не уничтожайте, не передавайте, не продавайте и не активируйте предмет намеренно, если не получите иных указаний.
Я перечитал инструкцию трижды. Потом открыл архив.
Там были десятки записей. Большинство сообщений приходило из мест, где никто особо не следит за тем, что там лежит. Чаще всего повторялись складские ячейки, вывоз имущества после умерших, гаражные распродажи и подсобки. Сильнее всего меня зацепили сообщения про складские ячейки. Люди покупали ячейки вроде моей, простоявшие нетронутыми по многу месяцев, и находили вещи, которых прежние владельцы, по их клятвенным заверениям, туда не клали.
Первое видео, привлёкшее моё внимание, снял владелец мебельного салона на Среднем Западе. Он начал находить в своих образцовых спальнях предметы, которых не было у него в описи: приставной столик, лампу и, наконец, целый деревянный табурет под обеденным гарнитуром. Ни артикула, ни поставщика. На записи с камеры наблюдения в 23:43 место пустовало. В 23:44 камера на две секунды сбоила. Когда изображение вернулось, табурет уже стоял.
Второе было про микроволновку, купленную на гаражной распродаже. Работала она идеально, только еда выходила из неё «перестроенной»: кожа внутри, мякоть снаружи, а скорлупа внутри яйца. Владельцу стало любопытно. Он поймал крысу. Я смотрел секунд десять, пока не перестал понимать, где кончается животное и начинается его нутро.
В третьем женщина шептала в подвале. Она говорила, что наверху что-то напало на её мужа и брата, и на секунду я подумал, что речь о собаке. Она повернула камеру к лестнице и так её и держала. По потолку что-то ползло. Я не сразу понял, что это зонт: купол, оторванный от ручки, восемь металлических спиц, цокающих по штукатурке, как лапы. Она издала один короткий сдавленный звук. Видео оборвалось.
Во всех ветках, которые я открывал, стояла одна и та же строка статуса: «ПОДТВЕРЖДЕНО: КОНТАКТ УСТАНОВЛЕН». Но добили меня мелочи, те, что я узнавал. Предметы, сделанные так же почти правильно, как вещи у меня в гараже. С тех пор как мы привезли всё это со склада, я жил с тошнотворной уверенностью, что моя жизнь развалилась потому, что я как-то по-особому сломан. Я думал, что гараж преследует меня, потому что я плохой отец и плохой друг. Но я смотрел на эти зернистые загруженные видео с невозможной мебелью, и по телу разливалось какое-то пустое облегчение.
Да, моя жизнь была сплошным крушением поезда, но где-то там другие обычные несчастные бедолаги сидели в своих собственных разрушенных домах, пялились на вещи, которых не должно существовать, и гадали, не сошли ли они наконец с ума.
Я снял всё одним дублем, поскольку для подтверждения инструкция требовала видеодоказательств. Начал снаружи, чтобы они видели, что я не прячу второй вход, потом снял комод и то, как мяч сплющивается прямо в кадре. Телефон всё пытался найти на портрете лицо. Маленький жёлтый квадратик вспыхивал вокруг его головы, пропадал и появлялся снова на глазу. Я и не знал, что телефоны так делают.
Я остановился в паре шагов от шкафа.
— Вот этот что-то сделал с моим сыном, — сказал я и объяснил про игру, про голос за деревом и про дверцу, которая сама заперлась. Потом показал то, что появилось недавно, в том числе картину и шлем. — Ничего из этого в складской ячейке изначально не было, — сказал я. — Я в этом уверен.
Я загрузил видео. На странице подтверждения значилось только: «ВАША ЗАЯВКА ОЖИДАЕТ РАССМОТРЕНИЯ. НЕ ИЗБАВЛЯЙТЕСЬ ОТ ПРЕДМЕТОВ В ТЕЧЕНИЕ ЭТОГО ПЕРИОДА».
До сих пор я ни разу по-настоящему не пытался подкараулить то, из-за чего возникают эти новые вещи. Во все прошлые разы я либо вваливался в гараж вполпьяна и орал на тени, либо просыпался на бетоне после отключки, не соображая, где нахожусь. Дверцы шкафа я не трогал, потому что в глубине души до смерти боялся того, что за ними живёт.
В то воскресенье я подготовил гараж, как место преступления. Спиртное оставил на кухне, совершенно нетронутым, просто чтобы голова была ясной. За верстаком я сложил из картонных коробок укрытие, оставив себе низкую узкую щель для обзора. Потом взял рулон армированного скотча и наклеил три толстые полосы поперёк стыка двустворчатых дверец шкафа. По каждой полосе я провёл чёрным маркером чёткую сплошную линию, со скотча на дерево. Если дверцы сдвинутся хоть на волосок, чернильные линии разойдутся. Наутро я не буду морочить себе голову, гадая, не привиделось ли мне.
Я погасил потолочные лампы, пристроил рабочую лампу пониже у дальней стены, зажал телефон у ящика с инструментами и включил запись.
Потом заполз за коробки, подтянул колени к груди и стал ждать, когда сгустится ночь.
В первый час ничего не происходило. На второй час я начал различать звуки: трубы в стене и грузовик через две улицы. Примерно на третьем часу шкаф скрипнул.
Сквозь щель под верстаком я видел, как правая дверца подалась внутрь на пару сантиметров. Остановилась. Линия маркера разошлась посередине, скотч растянулся, потом лопнул. А потом за край дверцы ухватились пальцы.
Кажется, пять. Длинные и узкие, сгибающиеся в слишком многих суставах. Пальцы ощупывали дерево, шаря в темноте. Дверца открылась шире, и наружу что-то вышло. Сначала до меня дошёл запах. Сладость из резервуара вперемешку с чем-то похожим на запах детской макушки после дневного сна. Мозг отчаянно искал шаблон, хоть что-нибудь, чтобы втиснуть невозможную геометрию этого существа в форму, которую он в силах принять.
Но это была ложь. Чем дольше я смотрел, тем сильнее облезала иллюзия. Человеческих очертаний у него не было. По правде говоря, оно вообще едва напоминало человека.
Конечности отходили у него оттуда, где я ожидал увидеть плечо, а туловище было таким узким, что мне показалось, будто я вижу его с ребра. Длинная шея поднималась, поднималась, а потом круто загибалась под потолком. Даже сгорбившись, оно задевало спиной штукатурку. Разум вопил, чтобы я бежал, но ноги так тряслись, стуча о верстак, что я боялся, как бы оно их не услышало. Оно прошло к верстаку осторожными, деликатными шагами, ничего не касаясь, пока само этого не захотело. Подняло отвёртку, сжало резиновую рукоятку и провело бледным кончиком пальца по стержню. Поднесло жало к той части головы, которой мне не было видно, и тогда я услышал: влажный, медленный вдох. Оно повертело инструмент в свете лампы, стукнуло им о верстак раз, другой, а потом положило на место с преувеличенной нежностью.
Потом оно нашло стегозавра Тоби.
Я и не знал, что он там. Маленький, зелёный, пластмассовый, закатившийся под полку несколько месяцев назад. Не знаю, чего я от этой твари ждал. Что она его укусит. Сломает. Сделает ещё одного. Почему-то ни одна из этих возможностей не казалась такой страшной, как то, что я видел: оно изучало игрушку с тем же медленным, бережным вниманием. Когда оно подняло стегозавра Тоби, мне так сдавило грудь, что я едва не охнул вслух. Я зажал рот ладонью, зажмурился и стал молиться всему, что могло меня слышать, чтобы оно ничего не заметило. Не смотри на меня. Пожалуйста, Господи, просто возьми его и уйди обратно.
Но оно не ушло.
Оно понажимало на пластмассовые лапки. Потрогало каждую пластину вдоль хребта, по одной. Поднесло игрушку к лицу и лизнуло её, одним долгим, медленным движением.
Существо издало низкое, влажное бульканье. Оно опустило обе руки и перевернуло динозавра осторожно, почти благоговейно. Потом раздался другой звук, повыше, странная воркующая трель, от которой у меня в животе шевельнулось что-то холодное, потому что почти такой же звук издавал Тоби в три года, когда находил поджидавшую его новую игрушку.
Существо прижало динозаврика к телу и обхватило его обеими руками. Оно мягко раскачивалось из стороны в сторону. А потом заговорило.
Я прижал кулак к зубам, чтобы не издать ни звука.
Это был мой голос, звучавший как из-под воды.
«Я не хотел».
«Я не хотел. Прости. Я не хотел. Прости».
Оно стиснуло игрушку крепче. Оно повторяло эту фразу, как колыбельную, которой утешают ребёнка.
Я подвинулся, чтобы поднять телефон повыше: мне так нужны были доказательства, что это пересилило желание оставаться незамеченным.
Локоть задел верстак снизу. Еле слышный стук.
Существо замерло, не донеся длинную руку до кружки на полке. Оно простояло так, не шевелясь, целую минуту. Потом рука опустилась, и голова начала медленно поворачиваться туда, где прятался я.
Оно пошло ко мне, но не как хищник. Оно двигалось настороженно, по одному робкому шагу. Я слышал, как оно приближается к верстаку. Во рту пересохло. В голове замелькали мысли о неминуемой гибели: надо было взять молоток, надо было бежать, я в ловушке, как зверь…
И вот оно уже стояло совсем рядом. Я слышал его влажные вдохи, когда две нескладные ноги остановились перед моим укрытием. Оно присело у верстака, и его тело сложилось не так, как сложилось бы моё. Одни части укоротились, другие вытянулись.
Одна ладонь плашмя легла на бетон возле моего лица, кончики пальцев скребнули по полу.
Оно опустилось щекой к полу и заглянуло под верстак.
Глаз был слишком широкий и почти целиком чёрный. Я уже видел этот глаз. Пять дней он стоял, написанный маслом и прислонённый к резервуару. Он смотрел прямо сквозь меня, и у меня сбилось дыхание. Меня сковало от одной только неправильности происходящего. Рука сама поднялась прикрыть рот. Лицо застыло. А потом оно поняло, что я его вижу.
Посередине того места, где должно было быть лицо, раскрылся шов, и внутри оказались ряды мелких белых зубов, столько, что не сосчитать. Молочных. Оно издало звук: влажный, дребезжащий визг, который начался низко и забирался всё выше и выше. Он был до жути похож на визг, который издавал тогда датчик дыма. Но это была не угроза. Это был неприкрытый, первобытный звук чистого страха.
Существо отпрянуло от верстака. Обе руки взлетели над головой. А потом оно сделало то, что я никогда не смогу выкинуть из головы. Оно свернулось в клубок, прижало обе ладони к лицу и спряталось.
Детская уловка. Если я тебя не вижу, то и ты меня не видишь. Всё огромное бледное тело тряслось, а из-за ладоней доносилось тонкое поскуливание, звериное частое дыхание пополам с чем-то близким к всхлипу. Постепенно поскуливание перешло в отчаянный рёв перепуганного малыша, сотрясаемого судорожной икотой. Я смотрел на него, и у меня самого дыхание хрипело в лёгких.
Оно на меня не нападало. Во всяком случае, не тогда.
Когда до меня дошло, меня замутило. Оно меня до смерти боялось. Оно неделю слушало мои пьяные вопли и ненависть к себе, а теперь съёживалось от меня. Раньше, чем мозг успел приказать ногам оставаться на месте, я вывалился из-под верстака. Мне следовало воспользоваться случаем и бежать. Вместо этого я проглотил страх и сказал первое, что пришло в голову.
— Тоби?
Существо затихло. Его плач сразу стал реже.
Ладони медленно опустились. Глаз нашёл меня. Чёрный шов на его лице сузился, и оно ответило тоненьким, словно ничьим голосом:
«То-би».
Моим голосом. А потом, почти сразу, он стал легче и выше, со знакомой интонацией моего сына.
«Пап?»
Я издал звук, какого не издавал никогда, надломленный, непроизвольный полувсхлип, и шагнул вперёд.
Это движение разбило ту хрупкую неподвижность, что установилась между нами. Существо резко вздрогнуло, коротко и сдавленно ахнуло и уронило стегозавра Тоби. Игрушка ударилась о бетон между нами и проехалась по полу. То ли оно его возвращало, то ли убегало, я не понял. Оно развернулось одним долгим, бескостным движением, пересекло гараж быстрее, чем положено двигаться чему-то такого размера, и вскарабкалось в открытый шкаф.
Я был прямо за ним. Гнаться за ним я не собирался. Меня бросило вперёд от полной растерянности, от внезапного, ужасающего сострадания к твари, которой не должно существовать.
Когда я добежал до шкафа, дверца уже закрывалась. Я поймал её обеими руками и рванул. За полсекунды я увидел какое-то другое место. Я увидел пол, уходящий невозможно далеко и загибающийся вдали вверх. По нему были расставлены маленькие группы мебели: стулья, лампы, коробки, детские игрушки и многое другое, что я узнал. Дальше тянулись ряды дверных коробок. Их были сотни, и стояли они сами по себе, без всяких стен. Пять или шесть фигур, а может и больше, сгрудились вокруг чего-то на полу. Одна из них наклонилась. Другая мягко раскачивалась взад-вперёд.
Все до единой замерли и повернулись ко мне в одну и ту же секунду.
Это всё, что я увидел.
Потом дверца захлопнулась с такой силой, что меня отбросило назад.
Когда я снова до неё добрался, она открылась как обычно. Пустой шкаф глубиной сантиметров шестьдесят, с деревянной задней стенкой. Я колотил по этой панели обоими кулаками и орал, пока не сел голос. Я прижался ухом к дереву и не услышал ничего, кроме собственного пульса. Никаких признаков того, что по ту сторону есть другое место. Не знаю, сколько я там пробыл.
Когда я остановился, динозавр лежал на полу у моей ноги. Я его подобрал.
Телефон в суматохе упал рядом с верстаком. Запись всё ещё шла.
На кнопку «стоп» я попал с третьей попытки. Я долго стоял посреди гаража, слушая полную тишину дома.
На экране ждало новое письмо, отправленное сорока семью минутами раньше. Я не слышал, как оно пришло. В теме стоял номер моей заявки.
Мы изучили предоставленные вами материалы.
Показанные предметы представляют для нас значительный интерес. Не выбрасывайте, не повреждайте и не передавайте больше ни одного предмета.
Не пытайтесь войти в шкаф.
С вами свяжутся в ближайшее время.
Телефон зажужжал у меня в руке, и я был так взвинчен, что чуть не отшвырнул его. Сообщение от Алиши. Я читал его, стоя перед открытым шкафом и сжимая в другой руке игрушечного динозавра.
Тоби говорит, что вы с ним в субботу поговорили. Что ты попросил у него прощения. С тех пор он такой спокойный. Спасибо. Мне кажется, он наконец понял.
Я перечитывал, пока экран не погас.
Я не просил у него прощения в субботу. Я сказал это пустому гаражу, где меня слушало одно только радио. Обернувшись, я оказался лицом к лицу с картиной. Теперь она необъяснимым образом висела на стене, хотя с тех пор, как вошёл в гараж, я не замечал, чтобы её кто-то двигал. Бледное пятно на сгибе руки было заново закрашено. Там оказалась маленькая голова с тёмными волосами, уткнувшаяся лицом в ткань. Глаза закрыты, и вид у неё был почти умиротворённый.
Из «КАТАЛОГА» со мной с тех пор никто не связался. Я всё твержу себе, что они приедут. Они написали: «Не пытайтесь войти в шкаф», а значит, наверное, знают, что в нём живёт. Наверное, кто-то из «КАТАЛОГА» уже едет сюда в серой машине. Я позволю им забрать всё. Я даже сам донесу шкаф до фургона.
Я всё надеюсь, что это будет сегодня.
Это должно быть сегодня, потому что ещё одной такой ночи я, кажется, не вынесу. Теперь я слышу Тоби постоянно. Не только из гаража. Из коридора, из вентиляции и даже из труб за кухонной стеной. Я отзываюсь каждый раз. Потому что вдруг это он, до сих пор запертый где-то за пределами нашего мира? Если тот, кто отправил мне это письмо, читает сейчас этот пост, если вы следите за веткой, пожалуйста. Приезжайте скорее.