Они приехали через несколько дней, в начале одиннадцатого утра. Я знаю, какую сцену большинство из вас представляло после моего прошлого поста, но не было ни гладких серых седанов, ни людей в тёмных костюмах. Обычная четырёхдверная машина с мятым задним бампером. На мою гравийную дорожку вышли двое в повседневной одежде.
Мужчина выглядел старшим из двоих. На нём была стёганая куртка, в руке он нёс термос. Женщине рядом с ним было на вид лет двадцать пять: волосы собраны в хвост, через плечо холщовая сумка, в которой при каждом движении что-то тихо звякало. Она была похожа на медсестру в первую неделю ночных смен.
Я стоял в дверях с кофе, к которому не притронулся. Я не спал с четырёх утра, ждал их.
Они могли оказаться кем угодно. Всю предыдущую неделю я выкладывал подробности своей жизни в сеть, незнакомым людям, и вот ещё двое незнакомцев знают мой адрес и идут по моей дорожке.
Мужчина раскрыл плоскую кожаную обложку. Внутри была карточка с маленьким чёрно-белым рисунком посередине: папка для бумаг, а в папке дверной проём с приоткрытой дверью. Под рисунком стояли заглавные буквы вразрядку: К А Т А Л О Г. Ниже шла строчка мелкого шрифта, имя и номер.
— Доктор Маршалл, — сказал он. — Это следователь Прист. Номер обращения CT-0417-22. Шестого числа вы прислали запись.
Номер совпадал с тем, что был в письме, которое я получил.
— Можно войти, мистер…?
— Иэн. Просто Иэн.
Я не сразу сдвинулся с места.
Маршалл, похоже, понял почему.
— Пока вы не спросили: мы не из правоохранительных органов, — сказал он. — И не федералы. «КАТАЛОГ» существует на частные деньги. Мы документируем, расследуем и, где это возможно, изымаем аномальные материальные объекты. Ещё мы ведём архив и сотрудничаем с несколькими лабораториями и медицинскими учреждениями. Вы не под следствием, и мы здесь не затем, чтобы что-то забрать без вашего согласия.
Я перевёл взгляд с карточки на сумку у ног Прист. Перчатки, фотоаппарат, бирки для вещдоков. Либо они именно те, за кого себя выдают, либо вложили в притворство слишком много труда.
— А что вам на самом деле от меня нужно?
— Сначала ваш рассказ. Потом мы хотели бы проверить исходную запись, осмотреть место, о котором вы сообщили, и описать предметы. Если найдутся вещи, которые можно безопасно увезти сегодня, мы попросим у вас разрешения их взять. Всем, что покрупнее, займутся отдельно.
Я отступил в сторону.
Я думал, что мне полегчает, как только они войдут, но в основном я был вымотан. Неделю тонешь в одиночку, и к тому времени, как тебе наконец протягивают руку, ты слишком онемел, чтобы как-то отозваться.
Прежде чем мы хотя бы приблизились к гаражу, Маршалл попросил разрешения осмотреть вход. Он оглядел дверную коробку, фонарь на крыльце и стену возле почтового ящика, потом записал что-то в чёрный блокнотик.
Он объяснил, что это стандартная исходная процедура: нужно установить, не появилось ли чего-то необычного в самом доме или на нём. Прист поставила сумку в прихожей и достала что-то вроде бухгалтерской книги в твёрдой обложке и две ручки. Потом расстегнула длинный футляр, в котором лежали нитриловые перчатки, стопка нумерованных бирок, складная масштабная линейка и дорогой на вид фотоаппарат.
Перед тем как сесть, они один раз заглянули в гараж. Доктор Маршалл остановился сразу за порогом и медленно повернулся вокруг себя, осматривая всё. Губы у него сжались в нитку.
— Прист.
— Вижу. — Она перестала писать. — Сэр, это самое крупное единовременное изъятие, какое я видела. Возможно, самое крупное из всех, что у нас сейчас числятся.
— Самое крупное что? — спросил я.
— Изъятие с одного места, — сказал Маршалл. — Обычно нас вызывают из-за странного радиоприёмника или нехороших ножниц. А вы ухитрились собрать целый хозяйственный магазин.
Прист не улыбнулась. Она всё ещё смотрела в гараж.
— Вы пытались что-нибудь из этого уничтожить?
— Да, — сказал я. — Почти всё.
Маршалл потёр подбородок.
— Ну разумеется.
Через пять минут мы втроём сидели за моим кухонным столом. Доктор Маршалл отвинтил крышку термоса, плеснул в неё немного и протянул мне.
— Это «Эрл Грей», — сказал он, заметив моё лицо. — Будь мы сверхсекретной государственной конторой, я бы, наверное, предложил вам виски.
Прист раскрыла книгу, написала вверху страницы дату и номер дела, потом положила между нами маленький чёрный диктофон.
— Не возражаете?
Я покачал головой, и она его включила.
Я рассказал им всё.
Начал с аукциона и ячейки 114, с того, как нашёл кассету без шва и комод с пятиугольным сучком. Потом про тот же вечер, когда я распаковал зеркало и футбольный мяч с верхней полки. Дальше про провалившуюся гаражную распродажу, про травму Генри и про то, как я пытался уничтожить вещи, а вернувшись, находил всё аккуратно стоящим на полке, будто я ничего не трогал. Я услышал, как на этом месте голос у меня слегка задрожал, и увидел, как рука Прист ускорилась, словно слова пытались от неё убежать.
Пока я говорил, Маршалл почти не притронулся к чаю. Время от времени он записывал на полях блокнота одно слово и снова слушал. Уточняющие вопросы он задал только дважды: двигался ли мяч сам по себе и надолго ли шкаф оставался без присмотра. Оба раза он дожидался, пока я договорю, и лишь потом что-то записывал.
Когда я дошёл до Тоби, я сбавил темп.
Я рассказал им о тех выходных. О шкафе, о голосе из-за задней стенки, о двери, которая захлопнулась, а потом открылась сама. О том, как он утверждал, что я оставил дверь незапертой, хотя засов я задвигал собственной рукой. Я рассказал про субботние встречи и про то, что после того случая Тоби вёл себя странно, был тише обычного.
Когда я упомянул пропавший шрам, ручка Прист остановилась.
— Я посмотрел, как это называется. Когда думаешь, что кого-то из любимых людей подменили. Это называется бред Капгра. Я всё надеялся, что дело в этом, потому что тогда объяснить всё было бы гораздо проще.
Её взгляд задержался на мне на секунду дольше, чем мне хотелось бы.
— Что?
— Сколько он пробыл в шкафу?
— Я же говорил. Может, полминуты.
Она кивнула и что-то записала.
У меня было неприятное чувство, что на самом деле она хотела спросить не об этом.
Какое-то время никто ничего не говорил.
Маршалл выдохнул, снял очки, сложил их и очень аккуратно положил рядом с чашкой.
— Прист, — сказал он. — Остановите запись, пожалуйста.
Она поставила диктофон на паузу, и красный огонёк перестал мигать.
— Вот что я могу вам сказать, — произнёс он. — Ещё две минуты назад все до единого случаи у меня на столе касались взрослых. Обычно пожилых. Ребёнка не было ни разу, и уж точно не было ребёнка, у которого есть родитель, достаточно внимательный, чтобы заметить разницу. Вы первый, кто знал своего сына настолько хорошо, чтобы это разглядеть.
Он помолчал и повернул чашку на четверть оборота.
— Возможно, вы только что опровергли допущение, на которое мы опирались годами.
Прист снова включила диктофон. За последние минуты её почерк стал мельче.
— Прежде чем мы начнём что-либо объяснять, нам нужно ещё одно.
— Видео?
Прист протянула руку.
— Файл о случае со шкафом, который вы прислали, был сжат. Нам нужна копия, которая хранится на устройстве, сделавшем запись. Если вы, конечно, не против.
Я разблокировал телефон и передал его через стол. Они вдвоём посмотрели запись сначала без звука, потом ещё раз со звуком. Когда существо распрямилось и вошло в кадр, Прист наклонилась ближе. Когда оно подобрало отвёртку, она отмотала назад. То же самое она сделала на том месте, где существо взяло стегозавра.
— Оно не просто держит его в руках, — сказала Прист.
— Что?
Она отмотала на несколько секунд.
— Смотрите на руки.
Существо перевернуло динозавра, надавило на лапы, провело пальцами по пластинам.
— Посмотрите, как оно его вертит. Оно как будто изучает игрушку.
Я вспомнил, как перед динозавром существо вертело в руках отвёртку. Тогда я подумал, что любопытство делает его почти похожим на ребёнка.
Мне не приходило в голову, что оно, возможно, училось. Я вытер ладони о джинсы.
Маршалл продолжал смотреть.
— Ваша запись необычна, — сказал он.
— Чем необычна?
— Это первая на моей памяти, где ясно видно, как одно из них так долго возится с предметом, сделанным людьми. И они редко производят больше нескольких предметов за раз. Это необычайно активное. Любопытное, если употребить слово, которое я не люблю.
— Вы знаете, что это такое?
Маршалл посмотрел на меня.
— Мы обозначаем их как проявления.
Я нахмурился.
— А почему не «существо» или «сущность»?
— Потому что это подразумевает, что оно существует независимо от того, что порождает само явление. Этого мы не знаем.
Прист бросила взгляд на запись.
— Ваше, скорее всего, запишут как Проявление 0417-A-01.
Я посмотрел на неё.
— Что это значит?
— Что это первое отдельное проявление, задокументированное через Интерфейс 0417-A.
— Так. Вот тут я потерял нить.
Маршалл встал.
— Давайте взглянем на шкаф. Это поможет кое-что прояснить.
Он снова пошёл в гараж, мы за ним. Он присел на корточки перед шкафом, а Прист натянула перчатки и поставила рядом на пол матово-чёрное устройство, коробочку размером с ладонь, с одним зелёным огоньком.
— Это интерфейс, — сказал он. — Раньше мы называли их шлюзами. А потом люди всё норовили через них пройти. От этого термина пришлось отказаться: он звучал слишком заманчиво.
— А «интерфейс» не звучит?
— «Интерфейс» звучит как что-то, что никому не хочется трогать, и в этом весь смысл. Это отверстие, через которое они появляются, и больше мы ни в чём не уверены. Шкафы, тумбы, подполья. Обычно это замкнутое пространство, спрятанное там, куда никто не смотрит.
— И, значит, это интерфейс 0417-A.
— Предварительно, — сказал Маршалл.
Прист просунула в щель между дверцами тонкий оптоволоконный зонд и стала подавать его внутрь с осторожностью человека, который вдевает нитку в иголку. Она смотрела на маленький экран.
— Глубина внутри двадцать шесть дюймов, — сказала она. — Совпадает с наружной. Задняя стенка тоже сплошная, ни полости, ни потайного отделения, насколько я могу судить. — Она помолчала. — Сэр, датчик показывает обычное.
— Что такое «обычное»? — спросил я.
— Падение температуры. И очень слабое изменение давления, когда дверца открыта, — объяснил Маршалл. — Мы исследуем такие двери тридцать лет. Мы их открывали, закрывали, ставили в них датчики, запускали в них камеры и обклеивали фольгой. Толку от этого было ровно столько, сколько можно ожидать.
Маршалл медленно поднялся, опираясь рукой о колено.
— Что мы знаем точно, так это то, что шкаф не мебель, сквозь которую это путешествует. Всё наоборот. Перемещается проявление, а мебель остаётся на месте.
— То есть оно может куда-то отправиться.
— Насколько мы можем судить, проявления способны перемещаться между интерфейсами. Расстояние между ними они не преодолевают никаким способом, который мы могли бы наблюдать. Они просто появляются.
Когда мы вернулись за кухонный стол, доктор Маршалл попросил меня ещё раз рассказать про ячейку 114. Я рассказал про звонок в складскую компанию и про документы, где значился перевод из другого комплекса, без места отправления и без имени арендатора.
— Вы не могли бы повторить? — сказала Прист. — Вы упомянули пустую цепочку передачи.
— Женщина сказала, что работает там шесть лет и никогда такого не видела.
Маршалл посмотрел на Прист.
— Возьмите у него адрес комплекса. Когда закончим здесь, надо будет туда съездить.
Прист уже открыла чистую страницу.
— Думаете, там что-то случилось?
— Я думаю, — осторожно сказал Маршалл, — что, когда ячейку 114 только сняли, в ней могло не быть ничего необычного. Скорее всего, там были просто остатки чьей-то жизни, коробки, которые собирались выбросить и всё не доходили руки. Вещи, должно быть, годами лежали в темноте, прежде чем их изменили.
— На это указывает закономерность, — сказала Прист чуть быстрее, чем говорила раньше.
— Сэр, можно?
Он кивнул.
— У всего, что мы изымаем, есть одна общая черта, — сказала она. — Эти предметы всегда были заброшены или оставлены.
Её глаза на полсекунды метнулись ко мне, а потом вернулись к странице. Я сказал себе, что мне показалось.
— Складские ячейки. Вывоз имущества после умерших. Нераспроданное с гаражных распродаж. Клетки бюро находок на автовокзалах. Вещи, оставшиеся в домах, где умерли люди.
— Брошенные вещи?
— Не обязательно, — сказал Маршалл. — Кому они принадлежат, судя по всему, неважно. Важно, оставляют ли их на самом деле без внимания. Вещи, которые регулярно берут в руки и за которыми ухаживают, редко попадают к нам как аномальные случаи. Вещи, которые никому не нужны, попадают постоянно.
Я стал мысленно перебирать вещи в гараже.
Мяч, который я сунул на полку, потому что не знал, что ещё с ним делать.
Стегозавр под стеллажом, про которого я даже не помнил, что он Тоби, пока не увидел его в руках у той твари.
Я подумал о складской ячейке, которая стояла тёмной бог знает сколько, и обо всех этих коробках, которые ждали, когда их кто-нибудь заметит. Маршалл, должно быть, увидел, как изменилось моё лицо.
— Если хотите понять, почему мы так думаем, — сказал он, — мне нужно показать вам, как выглядели более старые Возвраты.
Он впервые употребил это слово.
— Возвраты?
— Всё наше, что исчезает, а потом возвращается изменённым.
Прист полезла в сумку и передала ему картонную папку. Он раскрыл её на кухонном столе и подвинул ко мне первую фотографию. На ней не было ничего узнаваемого. Комковатая серо-бурая масса на стальном столе.
— Тридцать один год назад, — сказал Маршалл. — Это наш самый старый подтверждённый возврат. Из исследовательского корпуса во время одного проекта, который я предпочёл бы не описывать, пропал обеденный стул. Через несколько дней на его месте появилось вот это.
Я одним пальцем подтянул снимок поближе.
— Это не стул.
— Нет. Это плохая его копия. Процесс, который её создал, более-менее угадал с размером и весом. Чего он не понял, так это того, как стул вообще устроен.
Он показывал фотографии по порядку. Самые ранние вообще не напоминали знакомых предметов, настолько, что невозможно было даже догадаться, что взято за образец. Прист называла это биомассой: серое, близкое к органике вещество. Ещё через несколько снимков начали проступать силуэты, неправильные по масштабу, с отверстиями там, где в них не было никакого смысла.
— В лаборатории до сих пор не знают, что это за материал на самом деле, — сказала Прист. — Только что он ведёт себя не как обычное вещество. Поэтому вам и было так трудно его уничтожить.
К пятнадцатой фотографии предметы стали выглядеть почти нормально. Огрехи бросались в глаза всё меньше: у тостера с полированным хромовым корпусом внутри не было электрической цепи, а секундная стрелка наручных часов шла плавно, но ни разу не совпала с минутной.
— Номер серии не обозначает степень опасности, — сказал Маршалл. — Он о том, насколько Возврат убедителен. Чем выше номер, тем меньше ошибок нам удаётся найти. Те первые грубые образцы мы называем Первой серией. Отклонения были видны, и поэтому большинство людей их просто выбрасывало. — Он взял ещё один снимок. — Нас пугают те, которые мы едва не пропустили. Когда копия выглядит настолько убедительно, очевидных ошибок в её конструкции уже не остаётся. Обычно в них всего одна крохотная неверная деталь, которую нормальному человеку и в голову не придёт проверять.
Я всё переводил взгляд с ранних фотографий на дверь в гараж.
— А мои вещи куда попадают?
На этот раз ответила Прист:
— В основном Третья и Четвёртая серии. Кассета, скорее всего, Вторая. Комод Четвёртая. Радио…
Она запнулась над страницей.
— Пятая?
Маршалл чуть кивнул.
— Как минимум. Самые новые возвраты, которые нам попадаются, почти безупречны, — сказал он. — Некоторые приходится отправлять в лабораторию, прежде чем мы найдём изъян. — Он помолчал. — Иэн, я не стану говорить вам, что скорость улучшения падает, потому что на самом деле она не падает.
Маршалл развернул ко мне ещё одну фотографию. Складной садовый стул с выцветшим зелёным сиденьем и дешёвыми пластиковыми подлокотниками. У меня ёкнуло в животе раньше, чем он заговорил.
— Этому предмету, судя по износу, который поддаётся датировке, лет восемь или девять. Он относится к Четвёртой серии, как и ваша коллекция. Стул, разумеется, не тот же самый. Он вообще из другого места и другого штата. Но инженерная ошибка та же. — Он постучал по снимку. — Как видите, у него нет шарниров.
— Значит, это… проявление, или как его там, просто делало стул, — сказал я. — В нём не было злого умысла. Оно не хотело покалечить Генри.
— Я не думаю, что хотело, — ответил он. — Но намерение не отменяет вреда. Нам приходится прописывать это различие почти в каждом отчёте.
На секунду я снова увидел Генри в скорой, с пристёгнутыми ногами, едва в сознании.
Я подвинул фотографию обратно к Маршаллу.
— Что они такое?
Маршалл положил обе руки на папку.
— Единого мнения нет, — сказал он.
Я ждал, думая, что он что-то добавит. Он не добавил.
— Чего они от нас хотят?
— Предполагая, что они чего-то хотят, мы оказываем им слишком много чести.
— Откуда они приходят?
— Мы знаем только, что они появляются через интерфейсы, — вставила Прист. — Всё, что дальше, просто обоснованные догадки.
Маршалл виновато улыбнулся. Он явно понимал, что я ждал не таких ответов.
— Я хочу, чтобы вы очень ясно представляли, как мало мы до сих пор понимаем в этом явлении. Нам ни разу не удалось исследовать ту сторону. Мы не можем ни вызвать проявление, ни вступить с ним в общение. Насколько мне известно, никто никогда не проходил через активный интерфейс и не возвращался в таком состоянии, чтобы нам было с чем работать. Вначале мы пробовали и из-за этого потеряли людей.
Пауза.
— У нас есть то, что они оставляют после себя. Предметы. Показания свидетелей, от большинства из которых потом отказались. В некоторых случаях анализ остаточных следов. Это вся наша доказательная база, и на ней построена каждая наша теория.
Я оглянулся на гараж.
— Тогда вы думаете, что оно копирует вещи?
Маршалл немного подумал.
— Мы на самом деле не знаем, копирует ли оно, воспроизводит или пытается улучшить, — сказал он. — Наверняка мы знаем вот что: предмет исчезает из места, на которое никто не обращает внимания, а когда возвращается, он уже изменён.
Я подумал о стуле, который появился после того, как пропал мой, без потёртостей и без дыры в сиденье.
— Почему поздние получаются лучше?
Он слегка прищурился.
— По одной из теорий, изменения носят исправляющий характер.
— Исправляющий в каком смысле?
— Мы не знаем. Возможно, они хотят убрать повреждения или пересоздать вещи из более прочных материалов. Предметы, которые с какой-то внешней точки зрения выглядят более завершёнными.
— То есть они их чинят?
— Я бы их не нанял.
Он постучал по фотографии стула.
— Исправление — это одна из трактовок. Доказательств, что замысел именно таков, у нас нет.
— Подарок, — сказал я. Я сам не знал, что это скажу. — Я думал, не подарок ли это или какой-то способ общения.
— Это другая теория. Форма общения. — Он медленно кивнул. — Справедливости ради я бы сказал, что эти предметы больше похожи не на подарки, а на опытные образцы.
Прист потянулась за чаем, поняла, что забыла себе налить, и отодвинула чашку.
— Люди, — сказал я.
Её рука замерла на полпути к книге.
— Вы сказали, что потеряли людей. Сказали, что были случаи с людьми.
Доктор Маршалл ответил не сразу. Он снова надел очки.
— Были, — сказал он. — Вначале. Кто-то входил в интерфейсы, и кто-то выходил. Те, кто выходил, были неправильными. Одни буйными, другие нет, но никто из них не был безопасен для окружающих, и ничто из того, что мы делали, не помогало. Мы подозревали, что перед нами человеческий эквивалент тех ранних опытных возвратов. Вскоре после этого мы прекратили собственные испытания. Проект, если это был проект, закрыли.
Он помолчал и отпил чаю.
— А несколько лет назад к нам стали поступать сообщения. — Он выбрал ещё одну фотографию: кухонный стол, снятый сверху, накрытый на одного. — О людях, которые пропадали и возвращались в полном порядке.
В ушах у меня тихонько зазвенело.
— Они пропадали на какое-то время, — сказал он. — Обычно на недели, изредка дольше. В основном это были люди, которые жили одни, порвали с семьёй или не выходили из дома. Во всех случаях общее одно: никто не заметил, что их нет. Опишу один случай, самый наглядный. Пожилой вдовец, жил один, внезапно пропал. Соседка решила, что его забрала дочь. Дочь решила, что он гостит у приятеля. Вернулся он через четыре недели. — Голос Маршалла не изменился. — Он сидел за кухонным столом, спокойный и одетый. Артрит и катаракта у него прошли. Свою жизнь он помнил, в основном. Кое-что помнил чуть-чуть неверно, но его это, похоже, нисколько не заботило.
Я подумал о колене сына и о пропавшем шраме. Язык присох к нёбу.
— Я описываю то же самое, — сказал я.
— Не уверен, что то же. Я не знаю, изменили его, воссоздали или подменили.
«Изменили» значило, что мой сын всё ещё где-то там, внутри. «Воссоздали» значило, что сначала его кто-то разобрал на части. «Подменили» значило, что его там нет вообще.
Я не мог решить, на какой ответ надеюсь.
Маршалл подался вперёд.
— Мы потратили очень много денег, пытаясь ответить на эти вопросы. Вернувшийся человек может знать каждую подробность своей личной жизни и то, чего не должен знать никто другой. И всё равно я не смог бы сказать вам, с тем ли человеком я говорю, который исчез.
— И кто тогда Тоби?
Маршалл закрыл папку.
— Проксимат.
Я возненавидел это слово сразу.
— То есть?
— Лицо с документально подтверждённым значимым контактом с активным интерфейсом или проявлением. Простите. Формулировка холодная.
— Его подменили? Вы можете его вернуть?
Большой палец Маршалла замер на краю папки.
— Ни на один из этих вопросов у меня нет ответа, — сказал он тихо и ровно. — И я не стану давать вам обещание, которое не смогу сдержать.
Какое-то время все молчали. Прист перестала писать. Она смотрела на мои руки, и я понял, что они мелко дрожат на столе.
— А вы можете пройти через шкаф? — спросил я.
— Нет, — сказал Маршалл, и впервые его голос не был ровным. — И вы не можете. Пообещайте мне.
— Обещаю.
Я обдумывал всё, чего он не сказал вслух. Одинокий человек в тихом доме. Мальчик, запертый в шкафу, пока разваливается брак, а его отец валяется в отключке на диване с бутылкой. Я думал обо всех способах, которыми мы что-то бросаем. Никто не говорил, и тишина стояла между нами, как что-то осязаемое.
Маршалл допил остатки чая и встал. Прист надела колпачок на ручку и закрыла книгу.
— Ну что ж, — сказал он. — Нам нужно будет обработать гараж.
На этом беседа закончилась.
Прежде чем мы туда вернулись, он объяснил, что они собираются делать.
— Прист фотографирует и присваивает временные инвентарные номера. Всё очевидное мы классифицируем на месте. Мелкие стабильные Возвраты могут уехать сегодня. Со всего химически активного берём пробы. Всё крупное, необычное по строению или напрямую связанное с интерфейсом остаётся до приезда транспортной группы.
У двери гаража Маршалл придержал меня за плечо.
— Пока ничего не трогайте, — сказал он негромко. — Если станет плохо, просто стойте у двери.
— Что значит «плохо»?
Он не ответил. Прист уже вытаскивала из ящика какой-то толстый серый войлок. Он был похож на утеплитель, который кладут за гипсокартон. Она потянулась к полке, подвела руки в перчатках под старый ламповый приёмник и приподняла его на дюйм.
Спина у неё окаменела.
— Он тёплый, сэр.
Внутри деревянного корпуса что-то глухо и тяжело бухнуло, как сапог, упавший на ковёр.
— Не выпускайте, — сказал ей Маршалл.
Прист закряхтела. Радио упорно давило вниз, ей на ладони.
Потом ожил весь остальной верстак.
У меня за спиной щёлкнули застёжки на футляре зеркала. Три тихих стука. Пауза. На другом конце бетонного пола протяжно застонал комод, и все фальшивые фасады ящиков задрожали в своих рамках.
— Распыляйте, — сказал Маршалл.
— Я пытаюсь.
Шлем на верстаке завалился набок и зазвенел одним долгим гулким колокольным тоном, который никак не затихал.
Потом они заговорили.
Началось с бормотания, голоса накладывались друг на друга и постепенно становились громче. Из радио Алиша, усталая, стоя прямо у меня за спиной, произносила моё имя так, будто читала его по списку. Иэн. Иэн. Иэн. Внутри шлема кто-то часто дышал носом, а потом тоненький ровный голос сказал: «Тут темно». Из зеркала мужчина шептал фразу, которую я пробормотал в коридоре три ночи назад, всё быстрее и быстрее, пока слова не слились в жужжание, как у мухи, застрявшей между двумя стёклами. А под всем этим жидкость в аквариуме плеснула о стекло, один раз, и следом раздался звук, какого я от него ещё не слышал. Густой, медленный глоток, как будто кто-то сглотнул.
Колени у меня подогнулись, и я сполз по дверному косяку на холодный бетон. Пол гудел сквозь подошвы ботинок. С верстака свалилась жестянка с шурупами для гипсокартона, и каждый шуруп до единого приземлился остриём вниз и встал на полу торчком. Портрет не шелохнулся. Секунды четыре глаз больше не смотрел в комнату. Он медленно повернулся вбок и смотрел на меня.
— Прист, — сказал Маршалл голосом человека, который просит передать соль. — Баллончик, пожалуйста. Как будете готовы. Не торопитесь.
Прист вытащила из сумки серый аэрозольный баллон. Этикетки на нём не было, только выбитый серийный номер.
Она встряхнула баллон и обдала радио. Оно смолкло мгновенно. Маршалл схватил лист войлока, набросил на приёмник и навалился обеими руками.
Из-под ткани донёсся приглушённый тонкий писк. Потом ничего.
После этого они не разговаривали. Просто быстро работали. Прист распыляла, Маршалл заворачивал. Кассета легла плашмя. Книги перестали ползать. На шлем ушло два слоя, и когда Маршалл прижал к нему войлок, звон перерос в крик, настолько человеческий, что я оказался на ногах раньше, чем это понял. «Иэн, не надо», — сказал он, не поворачивая головы. Я успел сделать один шаг. Не знаю, что я собирался сделать.
Зеркало было последним. Прист держала баллон на вытянутой руке и быстро сказала стеклу «простите», прежде чем его накрыло струёй. Мой собственный голос оборвался на полуслове.
В гараже стало совершенно тихо. Всё, что я притащил домой, стояло на полу под слоем серой уродливой корки, замотанное, как хлам, который ждёт вывоза на свалку.
— Что в баллончике? — спросил я севшим голосом.
Прист медленно вертела баллон в руках, а Маршалл соскребал большим пальцем налёт с перчатки.
— Химический состав, — сказала она. — Он не даёт материалу реагировать, чтобы тот не мог двигаться и издавать звуки.
— А голоса?
— Это просто трение, — ответила она, глядя на свои ботинки. — Аэрозоль вызывает высокочастотную вибрацию на поверхности. По крайней мере, так это называют в лаборатории. Просто случайно выходит похоже на человеческую речь.
По её тону я понял, что она не верит ни единому слову.
— Мы такое уже видели, — сказал Маршалл. — Иногда предметы реагируют, когда их забирают с места, где они какое-то время пробыли.
— Почему?
— Знай я ответ, наша беседа вышла бы гораздо короче.
Прист стянула перчатки и бросила их в пустую коробку. Пальцы у неё всё ещё подёргивались.
— Объект обезврежен, — пробормотала она и щёлкнула ручкой, чтобы это записать.
Они проработали в гараже часа два.
Ничего более профессионального я в жизни не наблюдал. Прист расстелила брезент и пронумеровала каждую вещь бумажной биркой, сфотографировала каждую рядом с масштабной линейкой, спереди, сзади и снизу, и я слышал, как она вполголоса наговаривает инвентарные номера на диктофон, как медсестра, читающая карту.
— 0417-R03. Отражающий предмет. Вероятно, Третья серия.
Щелчок.
— 0417-O02. Портрет. Классификация по типу результата уточняется.
Щелчок.
Доктор Маршалл делал записи от руки в чёрной книжечке. У портрета он задержался надолго.
Он прочитал латунную табличку, потом наклонился к бледному пятну на сгибе нарисованной руки.
— Он всегда так выглядел?
Я сказал, что да.
Прист молча сменила объектив и сфотографировала пятно отдельно.
Я не стал говорить, что думал про это пятно, чем оно могло быть и на чью голову, по-моему, походило очертаниями.
— Портреты встречаются редко, — сказал Маршалл. — За всю карьеру я видел четыре. На них всегда кто-то, кто жил рядом с дверью. — Он снял очки. — Я бы попросил, чтобы его никто не вешал на стену.
Прист взяла пробу из аквариума через отверстие в корпусе, которого я так и не нашёл: маленький клапан под основанием, который её пальцы нащупали не глядя. Она подняла пробирку на свет. Жидкость стояла в ней, медленная и тягучая.
— По-моему, это какой-то консервант, — сказала она. — На вид что-то близкое к бальзамирующим составам. Но он не совпадает ни с одной рецептурой в нашей базе и ни с одной чужой. Ни известного растворителя, ни активного компонента. — Она повернула пробирку на четверть оборота. — Что бы это ни было, оно создано, чтобы не дать чему-то разложиться.
— Чему-то живому?
— Чему-то, что должно было сохраниться надолго. — Она помолчала. — Наше рабочее предположение: он должен был что-то содержать. Возможно, живое, возможно, нет.
Я подумал о медленном плеске, который слышал в темноте. Я не спросил, что это тогда значило. По-моему, она увидела вопрос у меня на лице и решила не отвечать, и я ей за это благодарен.
Потом они перешли к коробкам поменьше.
Над одной из них Прист вдруг застыла.
Она подняла обычный белый сетевой удлинитель на три розетки. Я много раз проходил мимо него и не удостаивал взглядом.
— Вы этим пользовались? — спросила она.
— Нет.
Её большой палец замер на пластиковом корпусе.
— Неправильная разводка. Такое мы уже встречали.
Маршалл тут же выпрямился, и голос у него упал на октаву:
— Не трогайте латунные штыри. Просто положите. Медленно. Я бы предпочёл не оформлять до обеда акт о несчастном случае на производстве.
Она положила удлинитель так, будто это неразорвавшийся снаряд.
— Что с ним не так? — спросил я.
Прист ткнула кончиком ручки в одно из отверстий заземления.
— Внутри поменяли местами фазу и землю.
Я покачал головой.
— И что это даёт на деле?
— Это значит, что всё, что вы включите, пустит ток по собственному корпусу, — сказал Маршалл. — Двести сорок вольт прямо в металлический кожух. Воткнёте в него тостер, и металл поджарит вас раньше, чем подрумянится хлеб.
— То есть он сломан?
— Нет, — тихо сказала Прист. — В том-то и беда. Он полностью исправен.
После этого они продолжили работу. Удлинитель отправился в отдельный мягкий футляр с красной биркой, и, посмотрев, как тщательно Прист его запечатывает, я перестал считать шкаф самой опасной вещью в гараже.
Около часа дня Маршалл вышел позвонить. Прист стянула перчатки и смотрела на дверь, пока та за ним не закрылась.
— Иэн, можно я вам кое-что скажу?
Я кивнул, и она поманила меня ближе.
— Я в этой группе четырнадцать месяцев. Пришла потому, что моя бабушка шесть лет прожила одна после смерти деда и никто её ни разу не проведал. С ней всё было хорошо, ничего не случилось. Но я всё равно записалась. — Она помолчала, и голос у неё стал напряжённым. — А когда начала читать эти дела, уже не могла перестать об этом думать. Если бы с ней что-то случилось, сколько времени прошло бы, прежде чем кто-нибудь заметил?
Она потёрла большим пальцем ребро ладони.
— Я просто хотела, чтобы вы знали: я буду и дальше следить за делом Тоби. И говорю это не как аналитик.
Я не знал, что на это ответить. Всё утро они говорили о Тоби словами вроде «проксимат» и «случай». Почему-то от её слов горло у меня сжалось сильнее, чем от всего, что рассказал Маршалл.
— Спасибо, — сказал я, и вышло тише, чем я хотел.
Дверь гаража открылась у неё за спиной.
— Прист, — мягко сказал Маршалл.
— Я закончила, сэр.
Он кивнул. Выговаривать ей он не стал. Прист ободряюще сжала мою руку и отпустила.
Перед отъездом Маршалл изложил, что будет дальше, как хирург, объясняющий ход операции.
— Мелкие предметы мы сегодня заберём с собой, — сказал он. — Они отправятся в наше хранилище, а потом в лабораторию. С вашего участка не уйдёт ничего, чего нет в списке.
Прист подвинула ко мне опись. В ней был сорок один пункт и графа для подписи.
— Шкаф, аквариум, комод и портрет — другое дело. Для них нужна группа с подходящим оборудованием. Они приедут через несколько дней, и они знают своё дело. А пока шкаф будет опечатан.
Прист уже разворачивала тяжёлое серое полотнище, толстое, как брезент, с едва заметной сеткой, и рулон такой же ленты. Они укутали в него шкаф вместе с дверцами и проклеили каждый шов. Потом она написала на бирке номер и привязала её к ручке. На бирке значилось:
ИНТЕРФЕЙС 0417-A
АКТИВЕН. НЕ ОТКРЫВАТЬ
Ниже, шрифтом помельче:
ПРОЯВЛЕНИЕ 0417-A-01 ПОДТВЕРЖДЕНО
— Выдержит, — сказал Маршалл. — С этим полотном у нас хорошая статистика. Но не открывайте его, не проверяйте и даже ухо к нему не прикладывайте. Я знаю, что вам захочется.
— Не буду.
— Вас будет тянуть. — Он сказал это по-доброму. — Пожалуйста, не надо, ради вашего же блага.
Я спросил, что потом происходит с вещами. Он ответил, что они попадают в хранилище, к накопленному за десятки лет, и что небольшой архив, который они ведут, устроен тщательнее, чем можно подумать по описанию. Сказал, что у них есть горстка региональных следователей, что он один из них и что они тесно работают с двумя университетскими лабораториями и парой больниц. Сказал, что организация маленькая, поэтому они и осторожничают, раскрывая чувствительные сведения посторонним.
— А в чём именно ваша роль во всём этом? — спросил я.
— Не дать всему стать хуже. — Он коротко, устало рассмеялся. — Наша работа состоит в том, чтобы находить Возвраты раньше, чем кто-нибудь на них сядет, включит их в розетку или унесёт домой.
Я тоже усмехнулся.
— С этим вы немного опоздали.
Маршалл глянул в сторону гаража.
— Да. Вы подошли к делу на редкость основательно.
У двери он спросил про деньги.
Про адвоката я ничего не говорил. Слушание об опеке я упомянул один раз, мимоходом, где-то между шлемом и молотком. Видимо, он слушал каждое слово.
— Иэн, мы хотели бы как следует компенсировать вам предметы, ваш рассказ и запись. — Он взглянул на Прист, и та достала из холщовой сумки простой белый конверт. — Так принято. Люди, которые к нам обращаются, теряют время, а иногда и не только его.
— Я не хочу…
— Чем вы собираетесь платить адвокату?
Я открыл рот, но ничего не сказал.
Маршалл молчал. Прист протянула мне конверт. Я взял его не сразу.
Четыре тысячи долларов месяцами были немыслимой цифрой. А теперь они были зажаты у неё между двумя пальцами.
— Там хватит, чтобы покрыть ваши судебные расходы, — сказала она. И добавила, немного неловко: — Удачи с опекой. Надеюсь, вам его отдадут.
Мне бы почувствовать облегчение. Вместо этого конверт в руке вдруг потяжелел.
— А Тоби? Вы говорили, что хотели бы его обследовать.
— Только если вы с Алишей согласитесь. Мы бы взяли анализ крови и сделали пару снимков, ничего особенно инвазивного. Объяснили бы это неврологической проверкой. — Он помолчал. — Но без вас мы к нему не подойдём. Я бы хотел, чтобы вы об этом подумали. Думайте столько, сколько нужно.
— А если я скажу «нет»?
— Тогда мы больше не станем лезть, — сказал Маршалл. — Но вы подумайте, Иэн.
Маршалл дал мне карточку. Кремовая, с той же папкой и той же приоткрытой дверью, а на обороте синими чернилами номер телефона без имени. «Если в Тоби что-то изменится», — приписал он.
— И ещё одно. Ваши посты, — сказал он тогда.
У меня свело живот.
— Хотите, чтобы я их удалил?
— Нет. Сейчас удаление, скорее всего, дало бы результат, противоположный тому, который нам нужен.
— Тогда что?
— Продолжайте делать то, что делали, если вам это необходимо. Никому не говорите, где находится активный интерфейс, и никого не подталкивайте его искать.
— И вас устраивает, что я всё это рассказываю людям?
Маршалл устало посмотрел на меня.
— Большинство из них и так считает, что вы пишете художественную прозу.
Я чуть не сказал ему, что некоторые мне верят. Решил, что это вряд ли поможет.
— Значит, писать можно?
— О том, что пережили вы, да. О наших объектах, сотрудниках, текущих расследованиях и обо всём, что может привести кого-то к другому интерфейсу, нет.
Потом они уехали, и я смотрел из окна, как их прокатная машина скрывается за поворотом дороги.
Без всех этих мелких вещей мой гараж казался больше.
Я до сих пор думаю, не надо ли было рассказать им остальное. О том, что Тоби рассёк колено на лестнице, когда я должен был за ним присматривать. По лицу Прист я видел: она понимает, что я чего-то недоговариваю. И она не ошибалась. Это не объяснило бы, что случилось с Тоби, но кое-что объяснило бы обо мне.
Конверт лежит рядом, пока я это пишу. Месяцами четыре тысячи долларов были цифрой, которая стояла между мной и лишним временем с сыном.
Теперь они у меня есть.
В эту субботу я иду на слушание об опеке над сыном. Полгода я пытался доказать, что заслуживаю больше времени с Тоби. После сегодняшнего я уже не знаю, что пугает меня сильнее: упустить этот шанс или получить именно то, о чём я просил.