Человек в шкафу. Лёд

Я очень давно не вспоминала о Человеке. Много лет я думала, что оставила позади то, что случилось, когда мне было десять. Но недавно со мной кое-что произошло, и теперь мне кажется, что я должна рассказать свою историю.

Пожалуй, начать лучше всего с той ночи, когда я впервые его увидела…

«Я так силён, что разбиваю корабли, но боюсь солнца. Что я?»

Вот первое, что сказал мне Человек из шкафа. Услышав эти слова, я рывком села в кровати. В его вопросе звучало искреннее любопытство. Голос был тёплым, как в непринуждённой беседе. Это и пугало больше всего.

Я повернулась на звук, думая, что мне почудилось, пока мой взгляд не упал на пару жёлтых глаз, глядевших сквозь щель в двери шкафа. Они были как у кошки и находились примерно на одной высоте с моими. Он что, присел на корточки, чтобы на меня посмотреть? Он всё это время за мной наблюдал?

Я смотрела на эти глаза, а в голове проносились варианты. Закричать? Включить свет? Побежать в спальню к родителям? Я не сделала ничего из этого.

Зрачки Человека расширились, пока не стали похожи на чёрные дыры. Мне хотелось спросить, что он делает в моей комнате, но что-то внутри предостерегало меня. Поэтому я ждала в тишине, и он тоже ждал.

Ждать пришлось недолго. Человек спросил снова:

«Я так силён, что разбиваю корабли, но боюсь солнца. Что я?»

Я схватила простыню и натянула её на лицо, оставив открытыми только глаза. То, что ждёт в шкафу, не доберётся до меня, если не будет меня видеть, правда же? Глупо было в это верить. Я понимала это даже тогда. Но не могла не верить, что простыня — непробиваемая броня.

Я упрямо помотала головой.

— Уходи. Ухо…

Горло сжалось, и меня резко бросило вперёд. Пищевод запылал, как лесной пожар: что-то лезло вверх из моей груди. Я поднесла руки к шее и почувствовала, как кожа ходит волнами и вздувается. На глаза навернулись слёзы, давление в глубине горла нарастало. Хватая ртом воздух, как рыба на суше, я с глухим стуком рухнула на матрас.

Парализованная страхом, я могла только смотреть вниз. И, к своему ужасу, увидела, как у меня изо рта показываются руки. Пальцы по-змеиному проскальзывали мимо губ, впиваясь ногтями в щёки. Они ухватились за уголки рта и начали раздирать его. Из шкафа Человек наблюдал с детским восторгом. Я хотела, чтобы то, что со мной творилось, прекратилось, но тело мне больше не принадлежало.

Руки продолжали разжимать мне челюсти, язык беспомощно извивался под чужими пальцами. Где-то внутри я чувствовала, как в голосовые связки давят слова. Я не знала, что Человек хочет от меня услышать, но от понимания, что я сейчас заговорю, меня охватил безмерный ужас.

Через несколько секунд из меня силой вырвали ответ:

— Лёд.

Голос был почти неотличим от моего.

Глаза Человека радостно блеснули, и руки меня отпустили. В мгновение ока они убрались обратно в рот и исчезли так же быстро, как вылезли. С трудом втягивая воздух, я медленно села.

Дрожащими пальцами я ощупала рот и щёки в поисках хоть каких-то следов того, что случилось. Ничего. Я снова посмотрела на шкаф. Дверь была всё так же приоткрыта, и темнота из неё растекалась по комнате, как вино по ковру. Но глаза Человека. Этот бледный жёлтый свет. Они исчезли. Я ждала, что они появятся снова, но они так и не появились. Может, мне всё это привиделось.

Мне бы почувствовать облегчение, что всё кончилось, но вместо этого меня замутило. Поняв, что сейчас будет, я выскочила из кровати и, спотыкаясь, вывалилась в коридор. Не обращая внимания на бурление в животе, я понеслась в ванную. Прошари я вслепую в поисках выключателя ещё секунду, меня бы вырвало прямо на пол. К счастью, я успела откинуть крышку унитаза и упасть на колени.

Меня вырвало раз. Потом второй. Потом третий. Когда я уже думала, что в желудке ничего не осталось, тело скрутил новый приступ жестокой рвоты. Вдалеке послышались тихие шаги. Этот отвратительный шум, видимо, разбудил родителей.

Я убедилась в этом, когда в ванную заглянула мама.

— Солнышко, ты в порядке?

Она опустилась на колени рядом со мной, пока я нависала над унитазом.

— Нет, — ответила я, повернувшись к ней. Веки проигрывали битву, пытаясь удержаться открытыми. — Мне… мне приснился кошмар.

— Кошмар? — в ванную вошёл папа и взял полотенце из шкафчика с бельём. — Какой кошмар?

— У меня в шкафу был человек, — сонно ответила я.

Папа присел передо мной на корточки и вытер остатки рвоты у меня вокруг рта.

Мама не сумела скрыть тревогу на лице.

— Человек у тебя в шкафу?

— Ага. — Я пристыженно опустила голову. — Он меня кое о чём спросил.

— О чём же спросил тебя Человек? — спросил папа.

— Что-то про корабль. Я точно не помню.

— Ох, Кайла. — Мама облегчённо усмехнулась. — Такие сны — это совершенно нормально.

— Правда?

— Да, — добавил папа. — Мне в твоём возрасте тоже снились кошмары. Помню, за мной по лесу гнался огромный розовый кролик, и я думал, что он меня съест. Но так и не съел. Они кажутся настоящими, но в конце концов проходят. Твои тоже пройдут.

— Правда пройдут? — спросила я.

Он с воодушевлением кивнул.

— Пройдут, обещаю.

Он бросил полотенце в корзину для белья и протянул мне руку.

— Пошли. По-моему, на одну ночь приключений хватит. Давай уложим тебя обратно и дадим поспать.

Я взяла его за руку, и мы пошли обратно к моей спальне, а мама шла за нами. Я покрепче сжала папину руку, надеясь, что он не заметит.

— Ну-ка, посмотрим, что там у тебя в шкафу.

Он щёлкнул выключателем, и свет залил комнату, которая всего несколько минут назад наводила на меня ужас.

Шкаф был всё так же приоткрыт, совсем чуть-чуть. Ровно так же, как до того, как я ушла в ванную.

Папа подошёл к шкафу и распахнул дверь. Я зажмурилась, готовясь увидеть там Человека.

— Та-дам!

Я открыла глаза… там был только папа, стоявший среди моей одежды и картонных коробок.

— Н-н-но… — залепетала я. — Он там был! Я видела его глаза! Они были жёлтые и… и…

— Там никого нет, солнышко. — Он вышел и закрыл за собой дверь. — Это был просто плохой сон. Всё будет хорошо.

Его слова не очень-то меня успокоили. Через минуту они с мамой уложили меня и подоткнули одеяло. Когда родители пошли к двери, я прижала одеяло к груди и смотрела им вслед с тоской на сердце.

Мама потянулась к выключателю.

— Спокойной ночи, Кайла.

— Нет! — закричала я, и она вздрогнула. — Оставь свет. Я хочу, чтобы он горел.

— Спать надо с выключенным светом, — мягко настаивала она. — Как ты уснёшь, если мы его оставим?

— Пусть сегодня горит, — сказал папа. — Завтра купим ей в магазине ночник.

Я видела, что ей не хочется, но она уступила и убрала руку от выключателя.

— Спокойной ночи, Кайла. Я тебя люблю. Увидимся утром.

— И я тебя, — сказала я, опуская голову на подушку.

Дверь за ними щёлкнула. Я лежала неподвижно и слушала, как затихают их шаги. Когда в доме стало тихо, я снова уставилась на дверь шкафа. Верхний свет горел ярко. Может, Человек терпеливо ждёт, когда у меня наконец закроются глаза? Оставалось только гадать.

Шкаф был закрыт, но надолго ли? Когда я снова увижу эти жёлтые глаза? Я не хотела этого знать. Минуты шли, а мысли всё возвращались к тому, что случилось. Глаза. Руки. Ответ. Лёд. Что всё это значит?

После того, что показалось мне часами ворочания, усталость наконец взяла своё. Но даже закрыв глаза, я не могла отделаться от тревожной уверенности, что за мной следят.

Наутро мне было холодно. По-настоящему холодно. Так холодно, что, скажи мне кто-нибудь, что я превращаюсь в снеговика, я бы, наверное, поверила.

Я попыталась прогнать это странное ощущение горячим душем. Поначалу обжигающая вода помогала справиться с ледяным холодом, расползавшимся по телу. Но стоило мне выйти из душа, как он вернулся с полной силой.

Я решила, что лучшее, что можно сделать, это одеться как можно теплее. Порывшись в шкафу, я вытащила толстую зимнюю куртку, рубашку с длинными рукавами и спортивные штаны. Решив, что нашла выход из всех своих бед, я быстро оделась и спустилась вниз.

Когда я вошла на кухню, родители уставились на меня так, будто у меня из ноздрей свисали макаронины.

— Сегодня обещают под тридцать! — воскликнул папа. — Ты же растаешь там, как фруктовый лёд!

— Но… мне холодно. — Я обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь. — Я хочу, чтобы это прекратилось.

— Это просто от кондиционера. — Мама поставила передо мной на стол тарелку с яичницей и беконом. — Выйдешь на улицу, погреешься на солнышке, и станет лучше. А теперь позавтракай, потом иди наверх и переоденься.

— Не копайся! Нам надо отвезти тебя в школу! — Папа встал из-за стола, чтобы налить себе ещё кофе. — Ешь давай, лапушка. Я хочу довезти тебя за пятнадцать минут, ладно?

Я кивнула и села за стол. Всё время, пока я завтракала, я думала о прошлой ночи. Неужели то, что ко мне приходил Человек, как-то связано с тем, как я себя чувствую?

Я доела последние кусочки омлета и отодвинула стул от стола. По телу пробежала новая волна дрожи, и я обхватила себя руками.

— Доела? — спросила мама, взглянув на меня от плиты.

— Да, — сказала я.

— Хорошо. Теперь иди наверх и надень что-нибудь по погоде.

— Л-л-ладно, — пролепетала я, направляясь к лестнице.

— Что-нибудь лёгкое! — крикнул мне вслед папа. — Если ты, конечно, не собралась на Аляску на гонки собачьих упряжек!

Я поднялась по лестнице и прошла по коридору. Войдя к себе в комнату, я встала перед шкафом и уставилась на одежду внутри. Снимать с себя слои мне совсем не хотелось, но я неохотно вздохнула и переоделась в футболку и шорты.

Через несколько минут я вернулась на кухню. Мама с папой одобрили мой вид, мы погрузились в папину машину и выехали с подъездной дорожки. Как только мы тронулись, на меня подул прохладный воздух из кондиционера, и от этого лютый холод, который я чувствовала до самых костей, стал только сильнее. Я прижала руки к телу и заёрзала на сиденье. Но ничего не помогало.

Мысль о том, чтобы идти в школу в таком виде, приводила меня в ужас. Почему я не могу согреться? Почему моё тело так себя ведёт? И, пожалуй, самое главное: что подумают одноклассники? Меньше всего мне хотелось стать посмешищем всей школы, но между страхом, что меня осудят, и неизвестностью, что со мной происходит, я чувствовала себя в ловушке.

Мои страхи быстро оправдались: в школе я не могла перестать дрожать за партой. Я пыталась сосредоточиться на том, что говорит учительница, но это оказалось трудно. По телу прокатывалась дрожь, плечи тряслись. Я вцепилась в края парты, чтобы удержаться, и одноклассники стали бросать на меня осуждающие взгляды.

Через десять минут после начала первого урока, обществознания, у меня потекло из носа. Я торопливо вытиралась, но сопли, ползущие к верхней губе, уже невозможно было не замечать. Просто сидеть смирно в самый обычный школьный день стало изнурительной задачей.

Я вела себя всё страннее, и учительница, миссис Гарленд, обеспокоенно на меня посмотрела. Она прервала урок, чтобы обратиться ко мне:

— Кайла, что случилось? Ты в порядке?

— Я-я-я-я-я…

Слова не шли. Говорить связно было всё равно что взбираться в гору. Хотя в классе была совершенно нормальная температура, изо рта у меня вырывались видимые облачка пара.

В классе заметно притихли. Один за другим одноклассники поворачивались ко мне. Я чувствовала на себе их взгляды. Начинал подкрадываться стыд, которого я так боялась. Только, судя по их лицам, они не смеялись. Они выглядели растерянными. Как и я.

— Пойдём к медсестре, — сказала миссис Гарленд уже более встревоженным голосом. — Миссис Сандерленд тебе поможет.

Она поспешила к моей парте и помогла мне встать. Ноги подо мной подгибались, как у новорождённого оленёнка. Она вывела меня из класса и повела к медкабинету.

Когда через несколько минут мы дошли, миссис Гарленд открыла дверь, провела меня внутрь и вернулась в класс.

— Что у нас случилось? — Медсестра, по-видимому миссис Сандерленд, подняла голову от стола.

— Мне… х-х-х-холодно, — выдавила я.

Миссис Сандерленд подошла ко мне и приложила тыльную сторону ладони к моему лбу, наверное, проверяя, нет ли жара.

— Ох, бедняжка, — заворковала она, усаживая меня на стул рядом. — Сейчас мы тобой займёмся.

Она подошла к стоявшему неподалёку шкафу и стала в нём рыться. Через минуту она вытащила огромное серое одеяло. Она бережно накинула его мне на плечи и подоткнула с боков.

— Ну как? — спросила она.

Я благодарно кивнула, и от этого движения по телу пробежала новая неприятная дрожь. Я плотнее закуталась в одеяло, а миссис Сандерленд взяла градусник и велела мне открыть рот.

— Посмотрим, какая у тебя температура. Так мне будет понятнее, что происходит.

Я послушно открыла рот и изо всех сил старалась не шевелиться, пока она клала градусник мне под язык. Через минуту она его вынула и взглянула на экранчик. Нахмурившись, она уставилась на показания, будто не могла понять, что видит.

— Нет… — выдохнула она и схватила другой градусник. — Не может быть.

Она снова измерила мне температуру. И ещё раз. И ещё разок для верности. После третьего раза она бросилась к телефону и набрала три цифры.

Я сидела в растерянности и ждала объяснений. Пока миссис Сандерленд говорила по телефону, я посмотрела на свои руки. Кожа синела. Сначала я подумала, что это неприятный оттенок освещения обманывает глаза. Но цвет продолжал расползаться. Я с недоверием смотрела, как под кожей ползут разные оттенки синего и фиолетового, поднимаясь от кончиков пальцев к локтям.

Миссис Сандерленд изо всех сил старалась меня успокоить, но я видела, что ей страшно. Её взгляд метался между моими руками и градусником, время от времени она шёпотом передавала в трубку какие-то сведения, которых я почти не помню. Кроме одного: «Двадцать восемь градусов».

Вскоре приехала скорая, и меня отвезли в больницу. Врачи сказали родителям, что у меня тяжёлое переохлаждение.

— Как такое могло случиться?

Мама задавала этот вопрос каждому врачу, надеясь, что кто-нибудь наконец даст разумное объяснение. Но ничто не могло объяснить, почему у меня так резко упала температура и как это вообще произошло.

Ещё страннее того, что случилось, было то, как быстро это прекратилось. Через пару часов после того, как меня привезли в больницу, я необъяснимым образом перестала дрожать. Будто кто-то щёлкнул выключателем.

Врачи были озадачены тем, как быстро я поправилась. При таком тяжёлом переохлаждении они ожидали куда больших осложнений. Но, вопреки всему, никаких тревожных признаков у меня больше не было. После нескольких осмотров меня отпустили домой. Даже медики не могли объяснить, что произошло. То, что я вообще выжила, было чудом.

Раз внятного объяснения случившемуся не нашлось, держать меня в больнице было незачем. К вечеру меня выписали, к огромному облегчению родителей. Когда мы наконец добрались домой, они уложили меня в постель и даже оставили дверь спальни открытой.

— Если что-нибудь понадобится, скажи, — сказал папа, кивнув в сторону коридора. — Мы у себя.

Я поблагодарила их и перевернулась, чтобы устроиться поудобнее. Я была рада, что они рядом. Не помню точно, когда я уснула. Помню только, что проснулась от звука открывающейся двери шкафа.

Скри-и-и-ип.

Я натянула простыню повыше к лицу и притворилась, что ничего не слышу. Я лежала совершенно неподвижно. Мой взгляд снова вернулся к шкафу. Темнота внутри была слишком густой. Одежда на деревянных вешалках сливалась в одну огромную тень.

А потом… что-то шевельнулось.

Тьма чуть сдвинулась, и за одеждой проступили очертания чего-то стоящего. Из глубины шкафа медленно показалась голова, и я подавила крик.

Это был Человек.

Он наклонился вперёд, и его громадное тело вытянулось далеко за пределы шкафа. Жёлтые глаза, яркие, как прожекторы, лениво обводили комнату с высоты шеи, будто сделанной из хряща. Она покачивалась, как перископ, поднявшийся из океанских глубин, что-то выискивая.

Меня.

Я зажала рот. Оно меня не найдёт. Оно меня не найдёт. Оно меня не найдёт. Это просто сон.

Мои мысли прервало внезапное давление на край матраса. Я открыла глаза и осторожно выглянула из-под простыни. Человек опирался на изножье моей кровати. Голова его была наклонена так далеко вперёд, что лицо оказалось всего в нескольких сантиметрах от моего. Кожа у него была красной и опухшей, вся в тёмных пятнах гниющей плоти. Одни участки блестели, другие были сухими и потрескавшимися, как заплесневелая клубника, слишком долго пролежавшая в холодильнике.

Когда наши глаза встретились, ткани вокруг рта Человека отслоились от воспалённых дёсен и растянулись так, что обнажились потемневшие зубы. Он держал эту улыбку, словно не замечая, что она делает с его лицом.

«Мне одинаково уютно и у тебя во рту, и у тебя в ботинке».

Я шептала все молитвы, какие могла вспомнить, надеясь, что Бог слышит. Я не знала, что ещё делать.

Лицо Человека всё так же висело перед моим.

«Что я?»

Его дыхание обдало мне лицо. Оно висело, как туман, и в нём смешались мятный запах и вонь тухлого мяса.

«Что я?» — повторил Человек, и вопрос прозвучал уже как обвинение.

Я снова и снова твердила себе не отвечать, но тело предало меня, подчинившись силе, с которой я больше не могла бороться. Как и прошлой ночью, я почувствовала, как что-то ползёт вверх по горлу. Сколько я ни сглатывала, ощущение не уходило. Наоборот, оно только усилилось, и вдобавок ногти заскребли по нёбу.

Откуда ни возьмись появились две человеческие руки и разжали мне челюсти. Не отвечай. Эти слова проплывали у меня в голове, как сигнал бедствия, затерянный где-то посреди бескрайнего океана. Не отвечай. Не отвечай. Не отвечай. Я пыталась остановить то, что вот-вот вырвется наружу, но эти руки с пугающей силой держали мой рот открытым.

Человек выглядел совершенно счастливым, пока мой рот двигался против моей воли. Слова сорвались с губ, дав ему ответ, которого он так жадно ждал.

— Язык.

Как только я ответила, он исчез. Только что я смотрела на его отвратительное лицо, а теперь передо мной была пустота.

Я отползла назад и натянула одеяло на голову. Дверь шкафа была открыта, но внутри никого не было, только одежда, свисающая с вешалок.

Я не понимала, как то, что со мной случилось, вообще возможно. Я знала только одно: он был здесь и каким-то образом пробрался в мою комнату.

Я не знала, что ещё делать, и до конца ночи проплакала под одеялом, стараясь делать это как можно тише.

Оглядываясь назад, я думаю, что именно это пугает меня в той ночи больше всего. Мне было всего десять лет, а я уже знала, что происходит что-то очень плохое.

Я знала, что Человек со мной ещё не закончил.

Я только не знала, о чём он спросит меня в следующий раз.