Мой сосед Грэм уже шесть дней стоит у себя на подъездной дорожке. Я не имею в виду, что он много времени проводит на улице или что всякий раз, когда я выглядываю, он снова оказывается на том же месте. Я имею в виду, что с начала восьмого утра понедельника он стоит на одном и том же квадрате бетона, в одной и той же одежде, держа на уровне пояса одну и ту же белую кружку с кофе.
Грэм живёт через дорогу, и компанию ему составляет только старый рыжий кот, который ненавидит всех подряд. Ему шестьдесят два, он на пенсии, раньше занимался чем-то связанным с электрикой, и он из тех соседей, которые знают, какой мусорный бак выставлять на этой неделе, раньше, чем ты успеешь свериться с календарём. Мы не друзья, но инструменты друг у друга одалживали, а однажды минут двадцать спорили, умеют ли опоссумы открывать крышки мусорных баков. Обычно он ходит в шортах даже в холод, так что, когда я впервые увидел его там в джинсах и голубой клетчатой рубашке, я обратил внимание в основном потому, что он оделся так, будто ждал гостей.
Было 7:08 утра понедельника. Я помню, потому что посмотрел на телефон, пока варил кофе перед работой, а Грэм стоял на полпути между гаражом и тротуаром, расслабив плечи, правой рукой держа кружку, а левую опустив вдоль тела. Моя жена Эрин спустилась минут через двадцать, глянула сквозь жалюзи, когда я про него сказал, и, продолжая искать крышку от контейнера для обеда Софи, заметила, что он, наверное, кого-то ждёт. Ничего странного в том, что пожилой мужчина стоит у себя на дорожке в полвосьмого утра, не было, и я пошёл наверх работать.
К десяти он стоял ровно там же. Я смотрел, пока не увидел, как ветер шевелит его рубашку, и это меня успокоило: несколько секунд я всерьёз гадал, не поставил ли он на дорожку какой-нибудь манекен. В обед я дошёл до почтового ящика, хотя почту нам приносят только после обеда, и помахал через дорогу. Я почувствовал себя идиотом ещё до того, как открыл рот.
— Доброе утро, Грэм.
Он ничем не показал, что услышал. Я постоял, раздумывая, не перейти ли улицу, а потом вспомнил, что через десять минут у меня созвон. Когда он начался, мне удалось снова о Грэме забыть.
В 5:40 Эрин вернулась домой с Софи, а Грэм всё ещё стоял там. За день я проверял так часто, что ещё до того, как начал объяснять, знал, как странно это прозвучит. Эрин проследила за моим взглядом через переднее окно, пока Софи бросала рюкзак в прихожей.
— Странно, — сказал я.
— Что странно?
— Грэм. Он не двигался.
— Да он, наверное, весь день то заходил, то выходил.
— Я весь день был дома.
— Ты весь день работал. Ездил в магазин. У тебя были созвоны.
Объяснение было настолько разумным, что мне стало неловко от того, какое облегчение оно принесло. Софи пошла за нами к окну и смотрела через улицу, склонив голову набок. Она дёрнула Эрин за рукав.
— А почему он в своей рубашке для гостей?
— В чём?
— В той, в которой он был, когда к нему бабушка приходила.
Никто из нас не знал, что на это сказать, и Софи потеряла интерес раньше нас. Эрин занялась ужином, я помогал с уроками, и следующие несколько часов обычный механизм дома делал то, что делает всегда, когда что-то снаружи никуда толком не вписывается. В одиннадцать, перед тем как подняться наверх, я выглянул в переднее окно: Грэм всё так же стоял под фонарём над дорожкой, рубашка выцвела добела в свете лампы над гаражом, кружка на прежней высоте. Я пять минут ждал, что произойдёт что-нибудь обычное, и в конце концов он один раз моргнул.
Я разбудил Эрин и заставил её спуститься. Она злилась, пока не поняла, что я всерьёз, а потом просто устала, и мы вместе стояли за шторой, пока Грэм неподвижно стоял через дорогу. Чем дольше мы смотрели, тем сильнее мне хотелось, чтобы он почесал лицо или переступил с ноги на ногу — хоть что-нибудь, от чего весь этот день показался бы глупостью. Он не шевелился.
— Может, у него бессонница.
— Шестнадцать часов?
— Не знаю, Дэвид. Может, он заходил в дом и снова вышел.
— У него та же самая кружка.
Эрин ещё несколько секунд смотрела в щель, потом потёрла лицо и пошла к лестнице. Рубашку, кружку и время она приняла, ничуть не испугавшись. Тогда я решил, что она просто вымоталась, а я делаю из странного соседского вечера чрезвычайное происшествие.
— Он любит кофе.
Во вторник утром Грэм всё ещё стоял там. Ночью прошёл дождь, дорожка вокруг него была мокрой, а рубашка на плечах потемнела. Либо он провёл на улице всю ночь, либо зашёл в дом, обсох, переоделся в точно такую же одежду и до моего пробуждения вернулся на тот же самый клочок бетона с той же кружкой. Перед тем как Эрин ушла на работу, я попробовал ещё раз.
— Я не говорю, что тут что-то зловещее. Я говорю, что кто-то должен к нему заглянуть.
— Может, у него тяжёлый период. У него жена умерла, помнишь?
— Четыре года назад.
— И что?
— Люди не горюют, простаивая ночь напролёт на дорожке.
— Люди делают странные вещи, когда им плохо.
Около девяти я позвонил Грэму на домашний. Номер у нас был, потому что однажды, пока мы были в отъезде, он кормил наших рыбок. Через его открытое кухонное окно я слышал, как в доме звонит телефон, а сам смотрел на него из своего. Грэм не повернул головы и не шевельнул рукой, после шестого гудка включился автоответчик. Я оставил сообщение с просьбой перезвонить и стоял, слушая, как мой собственный голос едва слышно доносится из его кухонного окна.
В полдень я наконец перешёл улицу. Вблизи в этой неподвижности не было ничего размытого: седая щетина на подбородке, высохшие капли дождя на воротнике, муха, ползущая по костяшкам руки, держащей кружку. Он дышал, но так поверхностно, что мне пришлось несколько секунд смотреть на ткань у него на животе, чтобы в этом убедиться. Взгляд был сосредоточенным, а не остекленевшим, хотя за мной его глаза не последовали, когда я встал прямо перед ним.
— Грэм?
Он один раз моргнул. В остальном лицо оставалось совершенно неподвижным, а когда я подошёл ближе, то почувствовал запах сырой ткани и старого кофе. У меня мелькнула нелепая мысль, что это моргание было ответом, и мне тут же стало стыдно, что я ищу смысл в чём-то настолько машинальном. И всё-таки я попробовал снова.
— Вам вызвать скорую?
Ничего не изменилось. Я смотрел на его горло, ожидая, что он сглотнёт, но этого не случилось. Тогда я подошёл так близко, что разглядел тонкие красные сосуды на белках глаз. Он по-прежнему на меня не смотрел.
— Если слышите меня, моргните два раза.
Он моргнул один раз. Я так долго ждал второго, что у меня самого заслезились глаза от того, что я не моргал, но второго так и не было. Я сказал, что вызову кого-нибудь, отступил на тротуар и позвонил в полицию по несрочному номеру, потому что мне всё ещё было стыдно произнести вслух слово «скорая». Ответившая женщина сказала, что кто-нибудь приедет его проверить.
Патрульная машина приехала через сорок минут. Двое полицейских поднялись по дорожке Грэма, а я смотрел с другой стороны улицы. Старший встал прямо перед ним и простоял так около минуты. Грэм не пошевелил губами, не поднял кружку, не изменился в лице, но полицейский несколько раз кивнул и наконец отступил. Он посмотрел на меня и коротко показал большой палец.
— С ним всё в порядке?
— Вроде бы да.
— Он же ничего не сказал.
Полицейский нахмурился. Младший, уже на полпути к машине, остановился и настороженно на меня посмотрел. Между ними я видел Грэма — он всё так же стоял лицом к дороге, с кружкой у пояса. Ни один из полицейских не вёл себя так, будто происходит что-то необычное.
— Мы с ним поговорили.
— Я смотрел. Он не шевелил губами.
— Он говорит, что просто дышит свежим воздухом.
— Тридцать часов?
Полицейские переглянулись. Старший сказал, что Грэм взрослый человек, находится на собственной территории и от помощи отказался, а когда я спросил, как он мог от чего-то отказаться, не произнеся ни слова, полицейский повторил, что поводов для вмешательства полиции нет. Несколько секунд после их отъезда я гадал, может, я и правда пропустил, как Грэм говорил. Эта мысль принесла такое мгновенное облегчение, что я чуть было с ней не согласился, и это напугало меня настолько, что я вытащил из шкафа нашу старую камеру наблюдения и направил её в переднее окно.
Вечером Софи сидела за обеденным столом и вырезала из картона кольца для модели Сатурна. Я обещал после ужина помочь ей раскрасить его, и успел закрасить одну половину, прежде чем снова оказался у окна. Эрин заметила это раньше Софи и сказала, что после ужина я проверял уже шесть раз. Я вернулся к столу, развернул стул спиной к окну и просидел так, пока Софи не пошла наверх чистить зубы.
— Полиция с ним поговорила. В какой-то момент этого должно хватить.
— Они с ним не говорили.
— Ты это уже говорил.
В 11:30 Грэм всё ещё стоял под фонарём. Камера писала всю ночь без перерыва, и в среду утром я просмотрел девять часов на тридцатидвукратной скорости: машины проносились через кадр полосами, по домам скользили тени. Где-то после четырёх дорожку пересёк опоссум, кошка скрылась под живой изгородью, за крышами посветлело небо. Грэм неподвижно стоял в центре записи.
Я показал запись Эрин перед её уходом на работу. Она смотрела на таймкод, один раз спросила, не могла ли камера что-то пропустить, а потом смотрела достаточно долго, чтобы увидеть, как ночь схлопывается в утро вокруг человека, ни разу не переступившего с ноги на ногу. На мгновение я решил, что доказательство что-то изменит. Вместо этого она взяла сумку и проверила, взяла ли Софи бутылку с водой.
— Значит, он простоял там всю ночь.
— Ты слышишь, что говоришь?
— В смысле?
Секунды две её ответ казался мне вполне достаточным. Грэм простоял на улице всю ночь — странно, конечно, но люди делают странные вещи, — и мне стало по-настоящему неловко, что я ждал от Эрин другой реакции. Потом я снова взглянул на видео, и ощущение рассыпалось. Я скопировал запись на компьютер, потому что желание её удалить подкралось так тихо, что я не доверил себе единственное доказательство, которое у меня было.
К середине среды я уже толком не работал. Клиенту пришлось повторить вопрос, потому что я смотрел в щель между монитором и окном, а когда Софи вернулась из школы, она поставила Сатурна на стол и спросила, можно ли после ужина нарисовать вокруг подставки звёзды. Я сказал, что конечно, и говорил искренне. Через два часа Эрин нашла краски нетронутыми рядом с моделью, а мой ноутбук — открытым на записи с Грэмом.
— Она тебя ждала.
— Я потерял счёт времени.
— Ты теряешь счёт всему.
— Через дорогу что-то не так.
— Может быть. Но и здесь что-то не так.
Оказалось, Софи спросила, не умрёт ли Грэм, раз папа всё время на него смотрит. Ещё она спросила у Эрин, почему никто не отвёз его в больницу, и от того, что это прозвучало из уст восьмилетки, мой звонок по несрочному номеру вдруг показался мне непростительным. Я пообещал на эту ночь перестать смотреть и продержался до трёх часов, а потом спустился вниз. Я стоял за шторой и считал вдохи Грэма, пока не дошёл до ста сорока, а потом бросил, потому что понятия не имел, что собираюсь делать с этой цифрой.
В четверг утром его борода заметно отросла. Кожа под глазами тоже потемнела, и то, что его тело продолжает жить своей обычной жизнью, делало всё остальное ещё труднее объяснить. В девять я позвонил его дочери Ребекке, которую пару раз видел на соседских барбекю. Её номер мне дала Хелен из соседнего дома.
Ребекка удивилась моему звонку, но не встревожилась. Она сказала, что утром говорила с отцом и у него всё хорошо, а я в это время смотрел на Грэма. Обе его руки были на виду. Ни одна не двигалась.
— По телефону?
— Да.
— Во сколько?
— Где-то в девять.
— В девять я смотрел на него. Его домашний не звонил.
— Значит, он звонил с мобильного. Вообще-то это он мне позвонил.
— О чём вы говорили?
— Да так, о своём.
— Это как?
Когда она ответила, голос у неё стал жёстче. Через дорогу стоял Грэм с кружкой у пояса, лицом к дороге. Я видел мокрые плечи его рубашки и обе неподвижные руки.
— Он говорит, что ты всё время следишь за его домом и заходишь на его участок. Спрашивал, не стоит ли ему вызвать полицию.
— Ребекка, твой отец с понедельника ни с кем не разговаривал.
— Я не собираюсь это с тобой обсуждать.
— Он тебе не звонил.
— Он звонил мне сегодня утром.
— Проверь журнал звонков.
Несколько секунд я слышал только, как она едва слышно двигается на том конце, и решил, что она бросила трубку. Когда она заговорила снова, в голосе не было неуверенности, которую я ожидал. Она звучала раздражённо, почти обиженно. Похоже, она ходила по комнате, будто искала себе другое занятие, пока я ей надоедал.
— Мой телефон иногда всё удаляет.
— Правда?
— Оставь папу в покое, Дэвид.
Она повесила трубку, а через десять минут с работы позвонила Эрин: Ребекка связалась с ней и сказала, что я донимаю Грэма. После этого я то и дело открывал собственный журнал звонков, и каждый раз, когда номер Ребекки оказывался на своём месте, чувствовал маленький укол облегчения. Однажды я поймал себя на мысли, что, может быть, Грэм звонил с другого телефона, и мысль казалась совершенно обычной, пока я не выглянул в окно и не увидел обе его руки в том же положении, что и с понедельника. К обеду разговор, которого, я был уверен, никогда не было, прошёл через два дома и стал свидетельством против меня.
Днём я снова перешёл улицу. Входная дверь Грэма была не заперта, что днём было в порядке вещей, но я несколько минут простоял на крыльце, прежде чем войти, потому что забота уже не до конца оправдывала то, что я делал. Я позвал его через открытую дверь, подождал и шагнул на кухню, где пахло затхлостью и всё выглядело так, будто хозяин вышел минут на пять. Бумажник и ключи лежали рядом с тостером, мобильный — разряженный — на столе, а у раковины лежала непокрытая половинка сэндвича.
Рыжий кот Грэма выскочил из коридора с таким воплем, что я подпрыгнул. Миска с водой почти высохла, в миске для корма остались одни крошки, а молоко в холодильнике пахло неправильно, хотя срок годности не истёк. Я покормил кота, налил ему воды и поставил телефон Грэма на зарядку, убеждая себя, что пришёл сюда из-за животного. Когда телефон включился, я открыл журнал звонков.
Последний исходящий был Ребекке в 8:42 вечера воскресенья. Разговор длился четыре минуты одиннадцать секунд, и с тех пор звонков не было. Я сфотографировал экран и посмотрел через кухонное окно на Грэма, стоящего на дорожке. Потом набрал 000.
На этот раз я сказал: мужчина, шестьдесят два года, в сознании, но почти не реагирует, по всей видимости, несколько дней на улице, никаких признаков того, что он ел или пил. Я рассказал диспетчеру про разряженный телефон, испорченную еду и кота без воды и ни словом не упомянул ничего сверхъестественного. Она держала меня на линии, пока не приехала скорая.
По дорожке поднялись двое парамедиков с монитором и сумкой. Женщина прицепила пульсоксиметр на руку, опущенную вдоль тела Грэма, и на экране установился пульс 32 при сатурации 97. Она несколько секунд смотрела на цифры, переставила датчик на другой палец и получила тот же результат. Мужчина обернул руку Грэма манжетой тонометра, и экран показал 68 на 44 без всякой ошибки.
Женщина взяла Грэма за запястье и считала пульс вполголоса. Она перевела взгляд с запястья на монитор, где рядом со значком пульса по-прежнему светилось 32, и сказала, что пульс в норме. Мужчина попросил Грэма сжать два его пальца, но рука Грэма не шевельнулась. Тем не менее он что-то записал в свой бланк.
— У него давление шестьдесят восемь на сорок четыре.
— Мы видим.
— Вы же на него смотрите.
Женщина сняла пульсоксиметр и сказала, что Грэм в сознании, ориентирован и от госпитализации отказывается. Теперь между нами были приборы, и цифры на них светились так ярко, что я читал их с шага, но ни один из парамедиков не вёл себя так, будто эти цифры вызывают тревогу. Она убрала датчик в сумку, а мужчина присел на корточки перед Грэмом.
— Ну что, приятель, можно мы тебя тут оставим?
Грэм не пошевелился. Парамедик подождал несколько секунд, сам себе кивнул и поднялся, а женщина начала сворачивать манжету обратно в чехол. Перед уходом она спросила, есть ли кто-нибудь, кто мог бы побыть со мной днём. Я смотрел, как отъезжает скорая, а Грэм стоял ровно там же, где и был.
Не успел я вернуться в дом, как зазвонил телефон. Эрин видела по камере дверного звонка, как я перешёл улицу, а потом — как приехала скорая, и хотела знать, что я творю. Я рассказал ей про кота, журнал звонков и цифры на мониторе. На линии стало так тихо, что я посмотрел на экран, не оборвался ли звонок.
— Иди домой, Дэвид.
— Я нашёл журнал звонков.
— Просто иди домой.
— Он звонил Ребекке в воскресенье вечером. После этого ничего.
— Тогда отправь ей фото и иди домой.
Так я и сделал. К тому времени, как Ребекка ответила, Эрин уже вернулась с работы и стояла рядом со мной на кухне. Ребекка написала, что помнит воскресный звонок и что отец и тогда говорил, будто я веду себя странно. Когда я спросил, с чего бы ему жаловаться на меня раньше, чем я его вообще заметил, она не ответила. Эрин прочитала переписку через моё плечо и замерла.
Она сказала, что на ночь отвезёт Софи к своей сестре. Сказала, что не боится меня, но каждый разговор в доме в итоге сворачивает на Грэма. Софи несла Сатурна, прижимая к груди, потому что клей на одном кольце ещё не высох. У двери она спросила, приду ли я в пятницу на её выступление, а я забыл о нём, пока она не сказала.
Я пообещал, что приду. Перед уходом Софи посмотрела мимо меня на переднее окно и задала вопрос так тихо, что Эрин не услышала. Её глаза не отрывались от узкой полоски стекла у моего плеча.
— Как думаешь, мистеру Грэму страшно?
Я сказал, что не знаю. Софи кивнула, будто это был настоящий ответ, обняла меня и вышла вслед за Эрин. Когда их машина скрылась из виду, я открыл записи с камеры, потому что хотел найти в них ошибку. Вместо этого я нашёл то, чего не искал.
В понедельник днём мимо Грэма проходила Хелен и помахала ему. Грэм ничего не сделал, но Хелен остановилась так, будто он ответил, подождала немного, улыбнулась и пошла дальше. Во вторник с ним заговорил разносчик листовок, дважды замолчал, будто слушая, а потом над чем-то рассмеялся — видимо, над тем, что сказал Грэм. На записи с визитом полиции старший полицейский кивал по ходу разговора, которого Грэм так и не вёл, а в какой-то момент шагнул в сторону, будто пропуская его, и потом вернулся на место.
Это движение я пересмотрел раз десять или двенадцать. Полицейский не выглядел ни испуганным, ни лживым — его тело просто уступило дорогу человеку, который ни разу не сдвинулся с места. На другом фрагменте Хелен подняла руку, будто Грэм показал ей на что-то у неё за спиной, а потом обернулась и посмотрела на пустой кусок улицы. К двум часам ночи я уже не мог понять, лучше мне от этих записей или хуже. Понимал только, что все на них, похоже, живут в такой версии этой дорожки, которую я не вижу.
В пятницу утром я пошёл на выступление Софи в школе. Я сидел в заднем ряду рядом с Эрин, пока Софи объясняла, чем кольца Сатурна отличаются от колец Юпитера, и двадцать минут не думал о Грэме. Закончив, она отыскала нас в толпе и первым делом посмотрела на меня. Я был рад, что пришёл, и знал, что одно утро в школе не исправит остальную неделю.
По дороге домой Эрин спросила, спал ли я. Я сказал, что немного, и она сказала, что это хорошо. Ни один из нас не заговорил о том, вернутся ли они с Софи домой этим вечером. Когда я свернул на нашу улицу, Грэма было видно ещё до того, как я подъехал к дому, и я заставил себя припарковаться, не пялясь на него.
Почти час я отвечал на письма и мыл посуду. То, что я знал о записях, начало терять остроту, и однажды я поймал себя на мысли: так ли уж невозможны шесть дней, как я к этому относился? Я стоял у раковины, пытаясь понять, откуда взялся этот вопрос. Потом я пошёл закрыть жалюзи и увидел, как запястье Грэма опустилось меньше чем на сантиметр.
По краю кружки перелилась и побежала вниз по стенке тонкая коричневая струйка. Кофе там ещё был, и даже через улицу я видел, как дрожит его поверхность. На миг я нелепо подумал: хорошо, наконец-то он попьёт. А потом понял, что кружка сдвинулась меньше чем на сантиметр и даже не приблизилась к его рту.
Я перешёл дорогу, пока не успел себя отговорить. Кофе был холодный и затянулся плёнкой, но кружка была почти полной, а пальцы Грэма, обхватившие ручку, побелели. Вблизи пахло дождём, старым кофе и кислым запахом человека, который много дней не менял одежду. Он смотрел прямо перед собой, пока я не встал у него на пути.
— Грэм, если вы меня слышите, моргните два раза.
Ничего не произошло. Я подошёл так близко, что его лицо заполнило почти всё поле зрения, и постарался говорить ровно. Когда я впервые попросил его об этом во вторник, он моргнул один раз, и теперь я вдруг не мог перестать думать, что, может быть, на один раз его и хватает. Я попросил снова.
— Пожалуйста. Всего два раза.
Он моргнул один раз. Второго не было, но пальцы на кружке задрожали так сильно, что по стенке поползла ещё одна кофейная ниточка. Я коснулся его предплечья и ощутил живое тепло, потом приложил два пальца к его запястью и нащупал тот же медленный пульс, который накануне считала парамедик. Хотя я этого и ожидал, я посчитал дважды, потому что промежутки между ударами казались слишком длинными.
Меньше суток назад я звонил в 000. Я до сих пор видел на мониторе 32 и давление под ним, до сих пор слышал, как парамедик говорит, что пульс в норме. Я не стал доставать телефон.
И тут его глаза сдвинулись. Голова по-прежнему была повёрнута к улице, а взгляд скользнул вбок и остановился на мне. Я так резко отшатнулся, что оступился с края дорожки, и его глаза последовали за мной.
Я прибежал домой и запер дверь. Эрин ответила со второго гудка, и я сказал ей, что Грэм наконец пошевелился. Полсекунды после этих слов я слышал, как обыденно они звучат.
— Хорошо.
— Нет. У него глаза сдвинулись.
— Ну значит, он пошевелился.
— Через пять дней.
— Тебе от этого должно стать легче.
— С чего это легче?
— С того, что ты всю неделю твердишь, что он не двигается.
Я прижался лбом к кухонному шкафчику. Грэм пошевелился. Я хотел, чтобы он пошевелился. Значит, это хорошо, — и на секунду эта цепочка показалась мне законченной. А потом я посмотрел в щель между жалюзи. Голова его всё так же была повёрнута к дороге, но глаза смотрели на мой дом.
— Ты не понимаешь, что я говорю.
— Я понимаю тебя, Дэвид. Я не понимаю, почему всё, что он делает, обязательно должно что-то доказывать.
Где-то за ней я слышал Софи и телевизор. Эрин спросила, хочу ли я, чтобы они вернулись домой, и я чуть было не сказал «да». Глаза Грэма всё ещё смотрели на дом. Я сказал, что не сегодня.
Утро субботы было шестым днём. Я не открывал штор, хотя от этого Грэм как будто становился ещё ощутимее: в каждой комнате теперь была стена, сквозь которую я отказывался смотреть. В девять кто-то постучал во входную дверь. Это был тот самый старший полицейский со вторника.
Хелен видела скорую, а потом видела, как я трогаю Грэма за руку, а Ребекка, судя по всему, сообщила в участок, что отец жаловался на меня не один раз. Полицейский говорил об этом так, будто уже было понятно, каким образом эти жалобы поступили. Я держался одной рукой за край двери, потому что не хотел, чтобы он вошёл.
— Он просил вас оставить его в покое.
— Нет, не просил.
— Дэвид.
— Он за шесть дней не сказал ни слова.
— Это просто неправда.
— Тогда позвоните ему.
Полицейский уставился на меня. Сначала на его лице мелькнуло раздражение, а потом появилось то терпеливое выражение, с каким люди соглашаются на мелкое требование в надежде, что спор на этом закончится. Он потёр переносицу, не сводя с меня глаз.
— Позвоните Грэму прямо сейчас.
— И что это докажет?
— Если он ответит, я отстану.
Помедлив, он достал телефон. Нашёл номер Грэма, показал мне экран, будто один этот жест должен был всё решить, и нажал вызов. Секунд через тридцать через улицу зазвонил телефон.
Кухонное окно Грэма всё ещё было открыто, и звук доносился так отчётливо, что мы оба повернулись к нему. Через дорогу Грэм стоял на дорожке, держа кружку в правой руке. Полицейский поднёс мобильный к уху и улыбнулся.
— Привет, Грэм.
Телефон всё звонил в пустой кухне. Рот Грэма оставался закрытым, рука всё так же сжимала кружку. Полицейский слушал со спокойной сосредоточенностью человека, у которого самый обычный разговор.
— Да, извини, что беспокою.
Через улицу снова прозвенел домашний телефон. Полицейский кивнул тому, что, как ему казалось, он слышал. Грэм не шевелился.
— Просто проверяю, всё ли в порядке.
Включился автоответчик. Через открытое окно записанный голос Грэма попросил оставить сообщение, а полицейский ждал, будто поверх говорил кто-то другой. Лицо у него было безмятежным.
— Спасибо, приятель. Ценю.
Он сбросил вызов. Несколько секунд мы оба молчали, и улыбка сползла с его лица, когда он посмотрел на экран. Я спросил, с кем он говорил. Он ответил: с моим соседом.
— Нет, не с ним.
Впервые за всё время нашего знакомства на его лице появилась неуверенность. Он посмотрел на телефон, потом через улицу на Грэма, потом на открытое кухонное окно. Рот у него слегка приоткрылся, и я подумал, что наконец-то выложил перед ним слишком много кусочков сразу. А потом его плечи расслабились.
— Наверное, он ответил с мобильного.
— Вы звонили на домашний.
Полицейский опустил взгляд на экран. Я видел, как его большой палец скользит по нему, и он покачал головой. Номер всё ещё висел в недавних вызовах. Я узнал его, потому что сам набирал его во вторник.
— Нет, не на домашний.
— Это его домашний номер.
Он смотрел на него несколько секунд. Я увидел ту же короткую заминку, что видел у Эрин в четверг, — мгновение, когда объяснение ещё не подоспело. Он снова поднял глаза на Грэма и на секунду выглядел просто растерянным. Полицейский сглотнул.
— У него в доме звонил телефон. Может, переадресация.
— С домашнего, на который он не ответил?
Он не ответил. Вместо этого он посмотрел на меня с внезапной тревогой и сказал, что мне, по его мнению, нужно с кем-нибудь поговорить. Пока он говорил, мне пришла в голову мысль, что я, может быть, неправильно запомнил номер Грэма, и пришла она целиком — разумная и странно успокаивающая.
Я выхватил свой телефон так быстро, что чуть его не уронил. Контакт Грэма остался с тех пор, как он кормил наших рыбок, и номер совпадал с тем, что был на экране у полицейского. Облегчение испарилось. Шесть дней я просил других людей увидеть, что происходит, и всё без толку, так что я вышел из дома, прежде чем полицейский успел меня остановить.
Как только я перешёл улицу, глаза Грэма повернулись ко мне. Я схватил его за плечи и потянул, но ноги его не скользнули, тело не качнулось, и не было никакого сопротивления, какого ждёшь от человека, который упирается. Он просто оставался на месте. Я навалился сильнее и сквозь влажную рубашку почувствовал, какой он тёплый.
— Грэм, что вы делаете?
Его глаза не отрывались от моих. Позади меня полицейский шёл через дорогу и велел мне убрать от него руки. Я всё равно не отпускал Грэма.
— Чего вы ждали?
Пальцы на кружке дёрнулись. Рот его изменился так незаметно, что я не могу этого описать: один уголок напрягся и отпустил, будто мышцы получили команду, которую не смогли выполнить. За моей спиной вышла на улицу Хелен, а ещё один сосед стоял у себя на крыльце. Хелен скрестила руки на груди, пока полицейский тянулся к моему локтю.
— Вы это видели.
— Что видела?
— Его рот.
— Люди улыбаются, Дэвид.
Я снова посмотрел на Грэма. То, что было с его ртом, исчезло, лицо снова застыло, но глаза по-прежнему смотрели на меня. Я ещё раз спросил, слышит ли он меня. Его веки один раз опустились и поднялись.
— Два раза, — сказал я. — Пожалуйста.
Второго раза не было. Полицейский взял меня за руку и велел идти домой, и я в последний раз попытался сложить факты так, чтобы другой человек смог удержать их сложенными. Пока я говорил, он даже не взглянул на Грэма.
— Он стоит тут с понедельника.
— И что?
Я перестал вырываться. Усилие, с которым я удерживал каждый факт на месте, стало казаться физическим, будто я держал плечом дверь. Я позволил полицейскому отвести меня обратно через дорогу. Глаза Грэма следили за мной, пока входная дверь не закрыла мне обзор.
Несколько часов я провёл в участке, пока они связывались с Эрин и договаривались о медицинском освидетельствовании. Никто меня не арестовывал, и полицейский описал случившееся как проверку самочувствия соседа, которая вышла из-под контроля. Днём Эрин меня забрала и отвезла в дежурную клинику. Софи сидела сзади в наушниках и держала Сатурна на коленях. Одно картонное кольцо погнулось там, где она слишком много его таскала.
Врач спрашивал о сне, стрессе, наркотиках и о том, бывала ли у меня раньше паранойя. Я отвечал честно, показал ему фото журнала звонков и рассказал про монитор в скорой, но к тому моменту даже мои собственные доказательства казались мне вещдоками из дела, которое собирал кто-то другой. Он сказал, что недосып может менять значение, которое мы придаём обычной сенсорной информации. Я записал эту фразу, потому что не доверял себе запомнить, как она тогда прозвучала.
В доме у сестры Эрин я проспал четырнадцать часов. Не помню, как заснул, помню только, что один раз проснулся сходить в туалет и нашёл свой телефон на полу рядом с матрасом. В окна я не смотрел.
Когда я проснулся в воскресенье, Эрин лежала рядом и листала телефон. Она спросила, лучше ли мне, и я сказал, что лучше. Давление, всю неделю сидевшее у меня за рёбрами, исчезло, и я мог вспоминать всё случившееся, не чувствуя, что хоть что-то из этого требует немедленных действий. Сразу после обеда мы поехали домой.
Когда мы подъехали, Грэм стоял у себя на дорожке. На нём были всё те же голубая рубашка и джинсы, в руке та же белая кружка. Эрин доставала сумки из багажника, а я стоял у машины и смотрел на него. Погода прояснилась, и бетон вокруг его ботинок почти высох.
— Пошли в дом.
— Давно он там стоит?
— Не знаю.
— С понедельника.
— Ладно.
— Сегодня воскресенье.
— Я знаю, какой сегодня день.
Софи обошла машину с Сатурном в руках. Она взглянула через улицу и замедлила шаг, увидев Грэма, её взгляд задержался на кружке, а потом на его лице. Я положил ладонь ей между лопаток и развернул к входной двери, пока она ничего не успела спросить. Через пару шагов она подняла глаза на меня.
— Поможешь мне починить кольцо до школы завтра?
— Да. Конечно.
Позже Софи держала погнутое кольцо, а я подклеивал его свежим клеем. Прошёл почти час, прежде чем я понял, что ни разу не взглянул в окно. Я отметил это про себя, прижал картон большим пальцем и продолжил работу. Больше Софи о Грэме не заговаривала.
Когда Софи легла спать, я открыл документ, куда записывал всё происходящее. Там таймкоды, фотографии, время звонков и шесть дней записей, на которых вокруг Грэма движутся машины, дождь, звери и люди, а сам он почти не меняет положения. Я читаю то, что написал во вторник, и понимаю, почему человек, писавший это, был напуган. Кое-что теперь кажется лишним, но я ничего не стал удалять, потому что помню, как был уверен, что это важно.
Потом я смотрю в окно. Грэм всё ещё там, и, пока я смотрю, он переводит взгляд на дом. Мгновение спустя он чуть приподнимает белую кружку — не больше, чем сосед поднял бы руку в знак приветствия, — и я поднимаю свою в ответ, не успев подумать. Это первое нормальное, что он сделал за всю неделю.
Может, он кого-то ждал. Может, он любит свежий воздух, или на пенсии заводятся странные привычки, или я устал и превратил что-то необычное в невозможное, потому что слишком долго на это смотрел. Раньше эти объяснения звучали нелепо. Теперь они просто звучат участливо.